Блокадная история одной семьи

История-воспоминание жительницы блокадного Ленинграда Розы Филипенкова

Ленинград

Отделение Адмиралтейского района общества жителей блокадного Ленинграда Филипенкова Роза Федоровна возглавила в 1990 году. Говорит, что дела общественные начали занимать всё больше времени после того как из «горячих точек» не вернулись двое сыновей. Когда же пришлось похоронить мужа – полковника ракетных войск, с которым прожила больше 40 лет, деловые заботы и вовсе вышли на первый план…

«Вы песни любите? – голос в телефонной трубке – совсем молодой. – Вот встретимся с Вами и споем: «У наших танкистов особая стать они не привыкли нигде отступать» Вы знаете? Это очень старая песня». В то, что этой женщине 85, верится с трудом, как и в то, что детство она провела в блокадном городе, в то, что вырастила в послевоенные годы двух мальчишек…

События, которые для моих сверстников - история, для сегодняшних школьников – память, для нее - реальные жизненные события. «Я когда рассказываю в младшей школе о блокаде, они так наивно удивляются: «А Вы что - тогда уже жили?»

Я говорю «Да, вот ты сейчас в третьем классе, а я во второй тогда только пошла»….

…Кольцо блокады сомкнулось 8 сентября 41-го года, но одноклассники Розы Филипенковой еще пытались ходить в школу: там все-таки более-менее прилично кормили, да и учебу бросать не хотелось. Отказаться от этой практики пришлось только после того как в здание попала бомба. «Никто не пострадал тогда, но мама на учебу больше не пускала, а к октябрю уже и сил ходить на нее не было, - рассказывает она. - От истощения я стала похожа на скелет, обтянутый кожей, а у сестры от голода начали пухнуть ноги. Ей тогда было 15 - переходный возраст - и физически переносить недостаток питания ей было невероятно тяжело. В ноябре 41-го норма хлеба для каждого неработающего жителя города снизилась до 125 грамм - того черствого, жесткого блокадного хлеба (с опилками, с трухой, 30 процентов в нем, кажется, только было муки). Впрочем, к зиме он нам уже казался пирожным. Так не хватало его».

Столько же -125 грамм получал и отец Розы – инвалид Финской войны - по состоянию здоровья негодный к службе и не могший выполнять работы на заводе.

«Все инвалиды предыдущей войны получали такую норму. Перед новым годом папы не стало, - вспоминает Роза. – Бабушка, хоть и была до войны на пенсии, еще в начале войны пошла работать на «Треугольник», решила, что это ее долг. Мама же целыми была на оборонных работ: наравне с солдатами они рыли окопы, траншеи, строили дзоты на окраине города.

Дома мы оставались вчетвером с младшим братом и двумя сестрами: как могли, тоже участвовали в оборонных работах - тушили зажигалки, которые сбрасывали на крыши (помню эти трехлитровые бидончики с песком, которые таскали наверх с первого этажа). Смерть в те дни уже стала едва ли не частью повседневностью: ежедневно из дома на саночках вывозили несколько человек. Чтобы как-то поддержать друг друга, мы общались с соседями перестукиванием: проверяли всё ли в порядке. Так, бывало, постучишь: «У вас все живы?» «У нас – да. А у вас?». А из другой квартиры, может, уже и не ответит никто.

Говорят, что в те дни работала и филармония, и музеи. Но лично у нас сил дойти до центра тогда уже не было.

На холод мы не жаловались - во дворе стоял сарай, полный дров, и такая роскошь была далеко не у каждого. А вот с едой было действительно тяжело: мама чтобы нас прокормить делала кисель из столярного клея. В запасах у отца однажды удалось найти такой небольшой, размером с книгу, кусок этого клея, и его сначала долго размачивали в кипятке, потом кипятили, и получался кисель. Но это была роскошь.

Пару раз в ту зиму на столе у нас даже дуранда: кашица, сваренная из хлопкового жмыха.

С водой тогда тоже было непросто. У нас за домом ударом снаряда пробило водопроводную трубу и из образовавшейся воронки мы брали воду: ложились на живот и черпали ковшиком, бидончиками, ведрами - для чая, для готовки. В очереди, правда, за ней долго приходилось стоять.

А мылись мы талой водой: снега было много - его набирали, топили в ведрах – и эту воду использовали...

К зиме у брата от голода началась странная болезнь – что-то вроде выпадения кишок. Такое было истощение, что внутренним органам не за что было держаться, и они вываливались наружу.

Мама всегда терпеливо заправляла их обратно, шила ему специальные плотные трусы, чтобы всё держалось внутри… А сестра лежала с отекшими ногами, которые даже не гнулись.

Квартира наша находилась на 5-м этаже в доме на улице Шкапина: этот район бомбили особенно сильно. Бомбоубежище находилось в подвале: чистое, длинное узкое помещение со скамьями по периметру, освещалось лучиной или свечой. Оно строилось как газоубежище с плотно закрывающейся винтелем дверью и окнами. Тогда его использовали как бомбоубежище.

За нашим домом находилась Балтийская товарная: там стояли товарные вагоны и хранилища топлива - в них старались попасть. В декабре бомба попал в наш дом: пробила насквозь пятый, четвертый, третий этажи и на перекрытии третьего этажа взорвалась. Лестница осталась висеть - на тротуар вынесло все внутренности дома с кирпичом, с мебелью…

Заплатка на нашем доме осталась до сих пор: дыру тогда заделали, а капитальному ремонту здание с тех пор не подвергалось…

Я сейчас вспоминаю всё это и не понимаю, как держалась мама: она никогда не жаловалась, не помню даже, чтобы плакала, хотя война: муж умер, четверо детей на руках… Она каждое утро вставала и бежала на оборонные работы. А после работы – быстрее домой: единственное чтобы увидеть, цел ли наш дом и все ли мы живы.

Когда немец подошел к городу совсем близко, она на работы, конечно, уже не ходила: была с нами… И мы как-то сохраняли настрой, веру в победу. Радио работало всегда, мне казалось почти круглые сутки. Все время прислушивались - сигнал тревоги ведь по радио передавали.

Часто слушали стихи Ольги Бергольц, Джамбулы Джамбаева. У меня даже сейчас слезы на глаза накатываются, когда я вспоминаю это: «Ленинградцы, дети мои…». Мне 9 лет было, и меня так удивляло, откуда он там знает, что я здесь, что я его слушаю…

Эвакуация

…Из города нас вывезли летом 42-го. Вывезли в товарняках – вагонах, предназначенных для перевозки скота, - за Урал. Пищевой паек наш, конечно, сразу увеличился: вместе с хлебом, на некоторых станциях нам давали похлебку. Соблюдая правила, выдавали нам также махорку, которую мама на станциях выменивала у солдат со встречных составов на сахар… Есть, правда, мы тогда уже не могли по многу: от цинги опухли десны, выпадали зубы. Только мякушки могли есть. Мама следила, чтобы не съесть все сразу… - от разового поглощения большой пищи можно было умереть.

Переезд, конечно, был тяжелым: туалет под вагоном, спальные места – на нарах, почти на каждой станции в вагон заходили санитары и спрашивали, нет ли умерших. В одно из таких посещений и нам пришлось ответить, что есть: умерла бабушка.

В Кургане, куда нас привезли, нам выделили паек: 400 грамм хлеба на человека, и молоко. Маму взяли на работу в колхоз…Мы выжили.

Возвращение

Обратно в город пускали не сразу: только по вызову - от тех, кого мобилизовали его восстанавливать. От нас поехала сестра - ей тогда уже было 17. Она прислала вызов и в 46-м вернулись и мы, туда же в свою квартиру…

Отстраивался Ленинград быстро - «заглаживались» дыры от попаданий снарядов, отстраивались новые дома. Мы помогали, как могли: мусор выносили на носилках, сажали деревья в тогда еще безымянном Парке – теперь это московский Парк Победы. На энтузиазме, просто так, без доплат. Нам и в голову это не приходило…

Город, правда, был уже другой: много молодежи тогда приехало из других городов на восстановление… А из 2 миллионов 400 тысяч человек, которыми жил город до войны (как я слышала), к 45-му ведь осталось только 900 тысяч: две трети населения города было уничтожено.

Общество жителей блокадного Ленинграда

Официально нас признали пострадавшими от войны только в 89-м году. Нам выдали знак жителей блокадного Ленинграда – тем, кто пережил войну. До этого, конечно, многое замалчивалось: масштаб трагедии многие не знали.

Мне было приятно: прежде всего из-за мамы – она ведь наравне с солдатами работала. Рассказывала: только выроют окоп – его тут же занимают: отступали же тогда…

Решение «обеспечить за счет средств федерального бюджета жильем лиц, награжденных знаком "Жителю блокадного Ленинграда", бывший губернатор Валентина Матвиенко, если Вы помните, поддержала. В Петербурге, по крайней мере, многим жители блокадного города удалось получить квартиры. Только из Адмиралтейского района за три года - с 2009 по 2011- уехало 1500 человек, получив новое жильё: в основном в Приморский и в Красносельский районы. Жалуются, правда, многие сейчас, что там нет таких культурных программ и исторического окружения, как здесь…

В Матвиенко, мы, по правде сказать, все были влюблены: она действительно много сделала. Во время ее губернаторства нашу районную администрацию возглавляла Гордеева Наталья Геннадьевна Гордеева. При ней нас часто приглашали на обсуждение праздничных и памятных мероприятий, посвященных блокаде…

О нас и сейчас власти не забывают: так, наши депутаты законодательного собрания Санкт-Петербурга теперь имеют возможность выделять субсидии на культурные и социальные программы блокадников.

Мы проводим экскурсии по местам боевой славы: не все еще были, например, на месте прорыва блокады - в деревне Порошки Ломоносовкого района.

Проводим также экскурсионные прогулки на Ладоге, на «Диораму прорыва» блокадников вывозим, на Синявинские высоты, в пригороды, конечно, тоже ездим: в Ломоносов, Петергоф, Гатчину, Пушкин….

Жалко, что вспоминают о нас не так часто, если сами о себе не напомним. 27 января, например, - День прорыва блокады Ленинграда. А в новостях на Первом канале об этом ни слова не сказали. Рассказывают о том, какой принц на ком женился, с кем развелся…. Только не о нас: а ведь в мире не было подобного Ленинградской трагедии. Пискаревское кладбище - до сих пор один из самых больших погостов в мире. Спасибо – местные телеканалы не забывают: НТВ-Петербург, 5-й канал, телеканал 100 регулярно приезжает.

Обидно еще и потому, что наше поколение уходит, с каждым годом меньше тех, кто действительно помнит. Когда общество блокадников только создавалось, и Адмиралтейский район сложили из двух – Ленинского и Октябрьского, – то в первом насчитывалось 20 тысяч блокадников, а во втором – 18.

А сегодня в объединенном районе – всего 2250 жителей блокадного города.

…………………….

Я не жалуюсь: у меня работа любимая – депутатом в муниципальном совете сейчас не являюсь, но мы в школах встречи часто организовываем. Недавно о блокаде школьникам рассказывали, а они после этого рисовали наш рассказ - представили в рисунках войну и ту нашу жизнь в блокаде. Так интересно: кто танк, кто самолет, а некоторые даже перекрещивающиеся столбы света на темном небе изобразили и почему-то как везли покойников на саночках.

…Я пенсию получаю за сына – за двух не платят. У меня невестки, внуки, правнук даже один есть. Скоро второй должен появиться: я думала в феврале, а внучка вчера позвонила, сказала, что я опять все перепутала - в марте…

Справка:

По некоторым данным на момент установления блокады в городе находилось 2 миллиона 544 тысячи человек, в том числе около 400 тысяч детей. Кроме того, в пригородных районах, то есть тоже в кольце блокады, осталось 343 тысячи человек. В сентябре, когда начались систематические бомбардировки, обстрелы и пожары, многие хотели выехать, но пути уже были отрезаны.

Горожане начали готовиться к осаде: люди бросились изымать средства из сберкасс, за несколько часов был выбран весь денежный запас по городу. У всех магазинов выстроились огромные очереди. В осаду мало кто верил, но по старой привычке запасались сахаром, мукой, мылом, солью.

Управление НКВД по Ленинградской области произвело обследование состояния хранения НЗ (неприкосновенного запаса) продовольствия. В своем донесении под грифом «совершенно секретно» на имя секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) управление сообщало, что «кладовые непригодны для хранения продуктов, не соблюдаются требования санитарного надзора, неприкосновенный запас подвергнут порче. Из-за течи воды с потолка подмочены мешки с сухофруктами, сливочное масло покрыто плесенью, рис и горох заражены клещом, мешки с сухарями разорваны крысами, покрыты пылью и пометом грызунов».
Никакого серьезного запаса в Ленинграде в принципе не существовало – город жил на привозных продуктах, питаясь «с колес». В конце июля 1941 года в наличии был примерно недельный запас продуктов.

С первых дней сентября в Ленинграде были введены продовольственные карточки. Закрылись столовые и рестораны. Весь скот, имевшийся в колхозах и госхозах, был забит, мясо сдали на заготовительные пункты. Кормовое фуражное зерно перевезли на мельницы с тем, чтобы перемолоть и использовать в качестве добавки к ржаной муке.

Строки из писем, изъятых военной цензурой (из архивных документов управления ФСБ по С.-Петербургу и области [материалы Управления НКВД по Ленинградской области]):

«…Жизнь в Ленинграде с каждым днем ухудшается. Люди начинают пухнуть, так как едят горчицу, из нее делают лепешки. Мучной пыли, которой раньше клеили обои, уже нигде не достанешь». «…В Ленинграде жуткий голод. Ездим по полям и свалкам и собираем всякие коренья и грязные листья от кормовой свеклы и серой капусты, да и тех-то нет». «…Я был свидетелем сцены, когда на улице у извозчика упала от истощения лошадь, люди прибежали с топорами и ножами, начали резать лошадь на куски и таскать домой. Это ужасно. Люди имели вид палачей».
С 1 октября рабочие и инженерно-технические работники стали получать по карточкам 400 граммов хлеба в сутки, все остальные – по 200 граммов. С пивоваренных заводов забрали 8000 тонн солода и перемололи их. На мельницах вскрыли полы и собрали всю мучную пыль.

Цифра – «125 блокадных грамм с огнем и кровью пополам» – навсегда осталась одним из символов блокады, хотя эти нормы просуществовали чуть более месяца. 125 граммов хлеба в сутки для иждивенцев были введены 20 ноября 1941-го, а заменены более высокими уже 25 декабря. Однако для жителей осажденного города это была катастрофа – у большинства их них, не привыкших делать какие-то серьезные запасы, ничего, кроме этого кусочка хлеба вперемешку с отрубями и жмыхом, не было. И даже эти граммы удавалось получить не всегда

Михаэль ДОРФМАН

В этом году исполнилось 70 лет с начала 872-дневной блокады Ленинграда. Ленинград выстоял, но для советского руководства это была пиррова победа. О ней предпочитали не писать, а то, что было написано – пусто и формально. Позже блокада была включена в героическое наследие военной славы. О блокаде стали много говорить, но всю правду мы можем узнать лишь теперь. Вот только хотим ли?

«Здесь лежат ленинградцы. Здесь горожане - мужчины, женщины, дети. Рядом с ними солдаты-красноармейцы».

Хлебная карточка блокадника

В советское время я попал на Пискарёвское кладбище. Меня повела туда Роза Анатольевна, девочкой пережившая блокаду. Она принесла на кладбище не цветы, как принято, а кусочки хлеба. В самый страшный период зимы 1941-42 годов (температура упала ниже 30 градусов) выдавали 250 г хлеба в день на работника физического труда и 150 г — три тонких ломтика – всем остальным. Этот хлеб дал мне куда большее понимание, чем бодрые объяснения экскурсоводов, официальные речи, фильмы, даже необычно скромная для СССР статуя Родины-матери. После войны там был пустырь. Лишь в 1960 году власти открыли мемориал. И только в последнее время появились таблички с именами, вокруг могил стали сажать деревья. Роза Анатольевна тогда сводила меня на бывшую линию фронта. Я ужаснулся, как близко был фронт — в самом городе.

8 сентября 1941 года немецкие войска прорвали оборону и вышли в предместья Ленинграда. Гитлер и его генералы решили не брать город, а уморить его жителей блокадой. Это было частью преступного нацистского плана уморить голодом и уничтожить «бесполезные рты» — славянское население Восточной Европы — очистить «жизненное пространство» для Тысячелетнего Рейха. Авиации было приказано сровнять город с землей. Им не удалось этого сделать, как не удалось ковровым бомбардировкам и огненным холокостам союзников снести с лица земли германские города. Как не удалось с помощью авиации выиграть ни одной войны. Об этом следует подумать всем тем, кто раз за разом мечтает победить, не ступив на землю противника.

Три четверти миллиона горожан погибли от голода и холода. Это от четверти до трети предвоенного населения города. Это крупнейшее вымирание населения современного города в новейшей истории. К счёту жертв надо добавить около миллиона советских военнослужащих, погибших на фронтах вокруг Ленинграда, в основном в 1941-42 и в 1944 годах.

Блокада Ленинграда стала одним из крупнейших и жесточайших зверств войны, эпической трагедией, сравнимой с Холокостом. За пределами СССР о ней почти не знали и не говорили. Почему? Во-первых, блокада Ленинграда не вписывалась в миф о Восточном фронте с безбрежными снежными полями, генералом Зимой и отчаянными русскими, толпой шедшими на германские пулемёты. Вплоть до замечательной книги Антони Бивера о Сталинграде , это была картина, миф, утвердившийся в западном сознании, в книгах и фильмах. Главными считались куда менее значительные операции союзников в Северной Африке и Италии.

Во-вторых, и советские власти неохотно говорили о блокаде Ленинграда. Город выстоял, но оставались весьма неприятные вопросы. Почему такое огромное количество жертв? Почему германские армии вышли к городу так быстро, продвинулись так далеко вглубь СССР? Почему не была организована массовая эвакуация до того, как кольцо блокады замкнулось? Ведь германским и финским войскам понадобилось долгих три месяца, чтобы закрыть кольцо блокады. Почему не оказалось адекватных запасов продовольствия? Немцы окружили Ленинград в сентябре 1941 года. Руководитель партийной организации города Андрей Жданов и командующий фронтом маршал Климент Ворошилов, боясь, что их обвинят в паникёрстве и в неверии в силы Красной армии, отказались от предложения председателя комитета продовольственно-вещевого снабжения РККА Анастаса Микояна обеспечивать город запасами еды, достаточными для того, чтобы город пережил долгую осаду. В Ленинграде была развёрнута пропагандистская кампания, обличающая «крыс», бегущих из города трёх революций вместо того, чтобы его защищать. На оборонные работы были мобилизованы десятки тысяч горожан, они копали окопы, которые вскоре оказались в тылу врага.

После войны Сталин меньше всего был заинтересован в обсуждении этих тем. Да и Ленинград он явно не любил. Ни один город не чистили так, как чистили Ленинград, до войны и после неё. На ленинградских писателей обрушились репрессии. Ленинградская парторганизация подверглась разгрому. Руководивший разгромом Георгий Маленков кричал в зал: «Только врагам мог понадобиться миф о блокаде, чтобы принизить роль великого вождя!». Из библиотек изымались сотни книг о блокаде. Некоторые, как повести Веры Инбер, — за «искажённую картину, не учитывающую жизнь страны», другие – «за недооценку руководящей роли партии», а большинство – за то, что там были имена арестованных ленинградских деятелей Алексея Кузнецова, Петра Попкова и других, шедших по «Ленинградскому делу». Впрочем, и на них лежит доля вины. Закрыт был пользовавшийся огромной популярностью Музей «Героическая оборона Ленинграда» (с моделью булочной, выдававшей 125-граммовые хлебные пайки для взрослых). Многие документы и уникальные экспонаты были уничтожены. Некоторые, как дневники Тани Савичевой, чудом спасли сотрудники музея.

Директор музея Лев Львович Раков был арестован и обвинён в «сборе оружия с целью проведения террористических актов, когда Сталин приедет в Ленинград». Речь шла о музейной коллекции трофейного германского вооружения. Для него это было не впервой. В 1936-м его, тогда сотрудника Эрмитажа, арестовали за коллекцию дворянской одежды. Тогда к терроризму пришили ещё и «пропаганду дворянского образа жизни».

«Всею жизнью своею Они защищали тебя, Ленинград, Колыбель революции».

В брежневские времена блокаду реабилитировали. Однако и тогда не рассказали всю правду, а выдали сильно подчищенную и героизированную историю, в рамках строившейся тогда сусальной мифологии Великой Отечественной Войны. По этой версии люди умирали от голода, но как-то тихо и аккуратно, принося себя в жертву победе, с единственным желанием отстоять «колыбель революции». Никто не жаловался, не уклонялся от работы, не воровал, не манипулировал карточной системой, не брал взятки, не убивал соседей, чтобы завладеть их продуктовыми карточками. В городе не было преступности, не было чёрного рынка. Никто не умирал в страшных эпидемиях дизентерии, косивших ленинградцев. Это ведь так не эстетично. И, разумеется, никто не ждал, что немцы могут победить.

Жители блокадного Ленинграда набирают воду, появившуюся после артобстрела в пробоинах в асфальте на Невском проспекте, фото Б. П. Кудоярова, декабрь 1941 года

Табу было наложено и на обсуждение некомпетентности и жестокости советских властей. Не обсуждались многочисленные просчёты, самодурство, халатность и головотяпство армейских чинов и партийных аппаратчиков, воровство продовольствия, смертоносный хаос, царивший на ледовой «Дороге жизни» через Ладожское озеро. Молчанием были окутаны политические репрессии, не прекращавшиеся ни одного дня. Честных, невинных, умирающих и голодающих людей гэбисты волокли в Кресты, ради того, чтобы там они могли умереть скорей. Перед носом наступавших немцев в городе не прекращались аресты, казни и высылки десятков тысяч людей. Вместо организованной эвакуации населения, из города до самого закрытия блокадного кольца уходили составы с заключёнными.

Поэтесса Ольга Бергольц, чьи стихи, высеченные на мемориале Пискарёвского кладбища, мы взяли как эпиграфы, стала голосом блокадного Ленинграда. Даже это не спасло её престарелого отца-врача от ареста и высылки в Западную Сибирь прямо под носом наступавших немцев. Вся его вина была в том, что Бергольцы были обрусевшими немцами. Людей арестовывали лишь за национальность, религиозную принадлежность или социальное происхождение. В который раз гэбисты ходили по адресам книги «Весь Петербург» 1913 года, в надежде, что кто-то ещё уцелел по старым адресам.

В послесталинское время весь ужас блокады был благополучно сведён к нескольким символам — печкам-буржуйкам и самодельным лампам, когда коммунальное хозяйство перестало функционировать, к детским санкам, на которых отвозили в морг мертвецов. Буржуйки стали непременным атрибутом фильмов, книг и картин блокадного Ленинграда. А ведь, по свидетельству Розы Анатольевны, в самую страшную зиму 1942 года буржуйка была роскошью: «Никто у нас не имел возможности достать бочку, трубу или цемент, а потом уже и сил не имели… Во всём доме буржуйка была только в одной квартире, где жил райкомовский снабженец».

«Их имён благородных мы здесь перечислить не сможем».

С падением советской власти начала приоткрываться реальная картина. В открытом доступе появляется всё больше документов. Многое появилось в интернете. Документы во всей красе показывают гниль и ложь советской бюрократии, её самохвальство, межведомственную грызню, попытки свалить вину на других, а заслуги приписать себе, лицемерные эвфемизмы (голод называли не голодом, а дистрофией, истощением, проблемами питания).

Жертва «Ленинградской болезни»

Приходится согласиться с Анной Рид, что именно дети блокадников, те, которым сегодня за 60, наиболее ревностно защищают советскую версию истории. Сами блокадники были куда менее романтичны по отношению к пережитому. Проблема была в том, что они пережили настолько невозможную реальность, что сомневались, что их будут слушать.

«Но знай, внимающий этим камням: Никто не забыт и ничто не забыто».

Созданная два года назад Комиссия по борьбе с фальсификацией истории до сих пор оказалась лишь очередной пропагандистской кампанией. Исторические исследования в России пока не испытывают внешней цензуры. Нет запретных тем, связанных с блокадой Ленинграда. Анна Рид говорит, что в «Партархиве» довольно мало дел, к которым доступ исследователям ограничен. В основном это дела о коллаборационистах на оккупированной территории и дезертирах. Петербургских исследователей куда больше заботит хроническое отсутствие финансирования и эмиграция лучших студентов на Запад.

За пределами университетов и исследовательских институтов сусальная советская версия остаётся почти нетронутой. Анну Рид поразило отношение её молодых российских сотрудников, с которыми она разбирала дела о взяточничестве в системе распределения хлеба. «Я-то думала, что во время войны люди вели себя иначе, — сказала ей её сотрудница. — Теперь вижу, что везде то же самое». Книга критически относится к советской власти. Несомненно, там были просчёты, ошибки и откровенные преступления. Однако, возможно, без непоколебимой жестокости советской системы Ленинград мог бы и не выстоять, да и война могла быть проиграна.

Ликующий Ленинград. Блокада снята, 1944 год

Теперь Ленинград снова называется Санкт-Петербургом. Следы блокады видны, несмотря на отреставрированные в советское время дворцы и соборы, несмотря на евроремонты постсоветского времени. «Нет ничего удивительного, что русские привязаны к героической версии своей истории, — говорила Анна Рид в интервью. — Наши истории о «Битве за Британию» тоже не любят вспоминать о коллаборационистах на оккупированных Нормандских островах, о массовых грабежах во время немецких бомбардировок, об интернировании еврейских беженцев и антифашистов. Тем не менее, искреннее уважение памяти жертв блокады Ленинграда, где погиб каждый третий, означает правдивый рассказ их истории».

Рассказывалось о том, как ярославские и сибирские кошки, завезенные в блокадный Ленинград, помогли спасти этот многострадальный и героический город от нашествия крыс и эпидемии чумы.

А в данном посте мне хочется собрать воедино несколько рассказов об удивительных людях, которые смогли спасти своих животных в этом аду, и о том, как кошки спасали своих хозяев от голода.

Кот Маркиз, переживший блокаду Ленинграда.

Расскажу о долгой беcкорыстной дружбе с котом - совершенно замечательной личностью, с которым под одной крышей провёл 24 радостных года.

Маркиз родился на два года раньше меня, ещё до Великой Отечественной войны.

Когда фашисты сомкнули вокруг города кольцо блокады, кот пропал. Это нас не удивило: город голодал, съедали всё, что летало, ползало, лаяло и мяукало.

Вскоре мы уехали в тыл и вернулись только в 1946 году. Именно в этот год в Ленинград со всех концов России стали завозить котов эшелонами, так как крысы одолели своей наглостью и прожорливостью…

Однажды, ранним утром некто стал рвать когтями дверь и во всю мочь орать. Родители открыли дверь и ахнули: на пороге стоял огромный чёрно-белый котище и не моргая глядел на отца и мать. Да, это был Маркиз, вернувшийся с войны. Шрамы - следы ранений, укороченный хвост и рваное ухо говорили о пережитых им бомбёжках.

Несмотря на это, он был силён, здоров и упитан. Никаких сомнений в том, что это Маркиз, не было: на спине у него с самого рождения катался жировик, а на белоснежной шее красовалась чёрная артистическая «бабочка».

Кот обнюхал хозяев, меня, вещи в комнате, рухнул на диван и проспал трое суток без пищи и воды. Он судорожно перебирал во сне лапками, подмяукивал, иногда даже мурлыкал песенку, затем вдруг оскаливал клыки и грозно шипел на невидимого врага.

Маркиз быстро привык к мирной созидательной жизни. Каждое утро он провожал родителей до завода в двух километрах от дома, прибегал обратно, забирался на диван и ещё два часа отдыхал до моего подъёма.

Надо отметить, что крысоловом он был отличным. Ежедневно к порогу комнаты он складывал несколько десятков крыс. И, хотя зрелище это было не совсем приятным, но поощрение за честное выполнение профессионального долга он получал сполна.

Маркиз не ел крыс, в его повседневный рацион входило всё то, что мог позволить себе человек в то голодное время - макаронные изделия с рыбой, выловленной из Невы, птицы и пивные дрожжи.

Что касается последнего - в этом ему отказа не было. На улице стоял павильон с лечебными пивными дрожжами, и продавщица всегда наливала коту 100-150 граммов, как она говорила, «фронтовых».

В 1948 году у Маркиза начались неприятности - выпали все зубы верхней челюсти. Кот стал угасать буквально на глазах. Ветврачи были категоричны: усыпить.

И вот мы с матерью с зарёванными физиономиями сидим в зоополиклинике со своим мохнатым другом на руках, ожидая очереди на его усыпление.

«Какой красивый у вас кот», - сказал мужчина с маленькой собачкой на руках. «Что с ним?» И мы, задыхаясь от слёз, поведали ему печальную историю. «Разрешите осмотреть вашего зверя?» - Мужчина взял Маркиза, бесцеремонно открыл ему пасть. «Что ж, жду вас завтра на кафедре НИИ стоматологии. Мы обязательно поможем вашему Маркизу».

Когда на следующий день в НИИ мы вытаскивали Маркиза из корзины, собрались все сотрудники кафедры. Наш знакомый, оказавшийся профессором кафедры протезирования, рассказал своим коллегам о военной судьбе Маркиза, о перенесённой им блокаде, которая и стала основной причиной выпадения зубов.

Маркизу наложили на морду эфирную маску, и когда он впал в глубокий сон, одна группа медиков сделала слепок, другая вколачивала в кровоточащую челюсть серебряные штыри, третья накладывала ватные тампоны.

Когда всё закончилось, нам сказали прийти за протезами через две недели, а кота кормить мясными отварами, жидкой кашей, молоком и сметаной с творогом, что в то время было весьма проблематично. Но наша семья, урезая свои суточные пайки, справилась.

Две недели пролетели мгновенно, и снова мы в НИИ стоматологии. На примерку собрался весь персонал института. Протез надели на штыри, и Маркиз стал похож на артиста оригинального жанра, для которого улыбка - творческая необходимость.

Но протез не понравился Маркизу по вкусу, он яростно пытался вытащить его изо рта. Неизвестно, чем бы закончилась эта возня, если бы санитарка не догадалась дать ему кусочек отварного мяса.

Маркиз давно не пробовал такого лакомства и, забыв про протез, стал его жадно жевать. Кот сразу почувствовал огромное преимущество нового приспособления. На его морде отразилась усиленная умственная работа. Он навсегда связал свою жизнь с новой челюстью.

Между завтраком, обедом и ужином челюсть покоилась в стаканчике с водой. Рядом стояли стаканчики со вставными челюстями бабушки и отца. По нескольку раз в день, а то и ночью, Маркиз подходил к стаканчику и, убедившись, что его челюсть на месте, шёл дремать на огромный бабушкин диван.

А сколько переживаний досталось коту, когда он однажды заметил отсутствие своих зубов в стаканчике! Целый день, обнажая свои беззубые дёсны, Маркиз орал, как бы спрашивая домашних, куда они задевали его приспособление?

Челюсть он обнаружил сам - она закатилась под раковину. После этого случая кот большую часть времени сидел рядом - сторожил свой стаканчик.

Так, с искусственной челюстью, кот прожил 16 лет. Когда ему пошёл 24-й год, он почувствовал свой уход в вечность.

За несколько дней до смерти он уже более не подходил к своему заветному стаканчику. Только в самый последний день, собрав все силы, он взобрался на раковину, встал на задние лапы и смахнул с полки стаканчик на пол.

Затем, словно мышь, взял челюсть в свою беззубую пасть, перенёс на диван и, обняв её передними лапами, посмотрел на меня долгим звериным взглядом, промурлыкал последнюю в своей жизни песенку и ушел навсегда.

Кот Василий

Моя бабушка всегда говорила, что тяжёлую блокаду и голод и я моя мама, а я её дочь, пережила только благодаря нашему коту Ваське.

Если бы не этот рыжий хулиган, мы с дочерью умерли бы с голоду как многие другие.

Каждый день Васька уходил на охоту и притаскивал мышек или даже большую жирную крысу. Мышек бабушка потрошила и варила из них похлебку. А из крыски получался неплохой гуляш.

При этом кот сидел всегда рядом и ждал еду, а ночью все трое лежали под одним одеялом и он согревал их своим теплом.

Бомбежку он чувствовал намного раньше, чем объявляли воздушную тревогу, начинал крутиться и жалобно мяукать, бабушка успевала собрать вещи, воду, маму, кота и выбежать из дома. Когда бежали в убежище, его как члена семьи тащили с собой и смотрели, как бы его не унесли и не съели.

Голод был страшный. Васька был голодный как все и тощий. Всю зиму до весны бабушка собирала крошки для птиц, а с весны выходили с котом на охоту. Бабушка сыпала крошки и сидели с Васькой в засаде, его прыжок всегда был на удивление точным и быстрым.

Васька голодал вместе с нами и сил у него было недостаточно, что бы удержать птицу. Он хватал птицу, а из кустов выбегала бабушка и помогала ему. Так что с весны до осени ели еще и птиц.

Когда сняли блокаду и появилось побольше еды, и даже потом после войны бабушка коту всегда отдавала самый лучший кусочек. Гладила его ласково, приговаривая – кормилец ты наш.

Умер Васька в 1949 году, бабушка его похоронила на кладбище, и, что бы, могилку не затоптали, поставила крестик и написала Василий Бугров. Потом рядом с котиком мама положила и бабушку, а потом там я похоронила и свою маму. Так и лежат все трое за одной оградкой, как когда-то в войну под одним одеялом.

История кота Максима

Хозяйка Максима, Вера Николаевна Володина, говорила: «В нашей семье дошло до того, что дядя требовал кота Максима на съедение чуть ли не каждый день.

Мы с мамой, когда уходили из дома, запирали Максима на ключ в маленькой комнате.

Жил у нас еще попугай Жак. В хорошие времена Жаконя наш пел, разговаривал. А тут с голоду весь облез и притих.

Немного подсолнечных семечек, которые мы выменяли на папино ружье, скоро кончились, и Жак наш был обречен.

Кот Максим тоже еле бродил - шерсть вылезала клоками, когти не убирались, перестал даже мяукать, выпрашивая еду.

Однажды Макс ухитрился залезть в клетку к Жаконе. В иное время случилась бы драма. А вот что увидели мы, вернувшись домой! Птица и кот в холодной комнате спали, прижавшись друг к другу.

На дядю это так подействовало, что он перестал на кота покушаться».

Однако трогательная дружба кота и попугая скоро закончилась - через некоторое время Жаконя умер от голода. А вот Максиму удалось выжить, и более того - стать практически символом жизни для осажденного города, напоминанием о том, что еще не все потеряно, что сдаваться нельзя.

В квартиру Володиных ходили люди - просто чтобы посмотреть на уцелевшего кота, самое настоящее пушистое чудо. А после войны «на экскурсию» к Максиму водили школьников.
Умер отважный кот в 1957 году - от старости. Источник

Воспоминания о блокаде Ленинграда

Трудно себе представить что-то более ужасное, чем блокада города в течение девятисот дней. Бомбежки, голод, холод и безумие. Мы публикуем отрывки из воспоминаний людей, которые пережили блокаду, не сошли с ума и дожили до наших дней. Это нельзя забыть и простить это тоже нельзя.

Татьяна Борисовна Фабрициева

«Мы были в гостях у папиных друзей, когда объявили воздушную тревогу. До этого их объявляли часто, но ничего страшного не происходило, трещали зенитки и объявляли отбой. А тут мы услышали не только зенитки, но и глухие удары взрывов. Когда, после отбоя, мы вышли на улицу, то увидели страшное багровое небо и расползающиеся по нему клубы дыма. Позднее мы узнали, что это горели Бадаевские склады, те самые, где хранился основной запас продовольствия для города. Война для нас вступила в другой этап. Вечером снова была тревога, раздавался ужасный свист и после него глухой удар. Пол ходил ходуном, и казалось, что мы не дома, а на борту океанского корабля. Вскоре нам пришлось спуститься в убежище. То, что мы увидели утром, потрясло меня на всю жизнь: на соседней улице все дома через один были словно разрезаны ножом, в остатках квартир были видны печи, остатки картин на стенах, в одной из комнат над бездной повисла детская кроватка. Людей не было нигде».

Лиля Ивановна Вершинина

Я помню: в комнате было очень холодно, стояла буржуйка, спали мы в одежде. У мамы пропало молоко, и Верочку нечем было кормить. Она умерла от голода в августе 1942 года (ей был всего 1 год и 3 месяца). Для нас это было первое тяжелое испытание. Я помню: мама лежала на кровати, у неё распухли ноги, а тельце Верочки лежало на табуретке, на глазки мама положила ей пятаки. Я держала ее ножки, а сестра стояла у изголовья и говорила: «Вера, Вера – открой глаза и снимала пятаки, и так все повторяла «Вера, Вера открой глаза». Наконец, пришел отец и принес гробик, куда мы ее положили, а нам объяснил, что он разговаривал со священником на Волковом кладбище, спрашивал, где можно похоронить такого маленького ребенка. На что священник ему ответил: «такие дети – это ангелы», их надо хоронить около церкви, выбирайте любое свободное место. Отец на руках, через весь Лиговский проспект (транспорта не было) отнес гробик с Верочкой и похоронил ее около церкви на Волковом кладбище.

Валентина Степановна Власюга

«Зимой к голоду прибавился холод. Поселились в кухне, где была печка, топили всем, что горело. Воду добывали из снега. Но одной водой сыт не будешь, а голод безжалостно косил людей. Помню, как принес дядя Илья, папин брат, немного конины. Он работал начальником пожарного подразделения. Видно, околела лошадь, служившая у пожарников. А вот от кусочка собачатины мама отказалась. Соседи пустили под нож свою овчарку, предлагали маме, но та сказала, что не может есть того, кого хорошо знала при жизни. Соседи знали свою собаку еще лучше мамы, но съели все до последней косточки, еще и нахваливали, баранину, мол, напоминает».

Игорь Владимирович Александров

«Самой трудной и опасной работой была заготовка дров. Топливо в Ленинград возили по Ладожскому озеру только на заводы. Сначала жгли книги, мебель и что найдётся. Но при бомбёжках рушились и горели дома, где можно было добыть с трудом недогоревшую древесину. Против нашего дома был огромный дом занимающий квартал, от ул. Разъезжей до след.улицы. В этот дом попали бомбы, он горел, как факел целую неделю. Пожарные машины его тушили, но безуспешно, он сгорел, но там много осталось несгоревшей древесины. Взять её было трудно, т.к. люди были истощены и опасно из-за того, что в любой момент могли обрушиться перекрытия и лестницы. Мы с мамой каждый день ходили туда за дровами. Она отбивала топором недогоревшие: перила, рамы, подоконники, сбрасывала их вниз, а я, что мог, таскал через улицу домой. В сгоревшем доме на лестницах, лестничных площадках сидели, лежали, чёрные сгоревшие, обледенелые от воды из пожарных шлангов трупы. Я с начало боялся мимо них ходить, но потом привык, они ведь не шевелились. Так мы заготовили дрова на зиму.»

Олег Петрович Смирнов

Как-то хозяин-финн сварил своего кота. Мы, дети, конечно, не знали, что варится кот. Помню, какой ароматный запах распространялся по комнате, когда его варили. Мне дали кусочек мяса, вкус его я запомнил на всю жизнь. Мама и тетя не ели мяса, и я тогда понимал их поведение по-своему. Они сберегли этот ценный продукт для нас, для детей.

Георгий Петрович Пинаев

Когда в пионерский лагерь, где я оказался, приходила почта, это было великое событие. Получившие письма ликовали, а остальные понуро расходились по углам. И вот однажды, я уже не помню кто, подбегает ко мне и кричит: «Пляши». Это значит, что мне пришло долгожданное письмо. Я открываю его и замираю. Пишет не мама, а моя тетя: «…Ты уже большой мальчик, и ты должен знать. Мамы и бабушки больше нет. Они умерли от голода в Ленинграде…». Внутри все похолодело. Я никого не вижу и ничего не слышу, только слезы льются рекой из широко раскрытых глаз. В голове повторяются страшные слова: «больше нет, больше нет, больше нет…». Мне кажется, что меня сейчас тоже не будет. Воспитательница ленинградского детского сада №58 И.К. Лирц с детьми в бомбоубежище во время авианалета. Фото – Сергей Струнников. Центральный архив общественно-политической истории Москвы.

Евгений Яковлевич Головчинер

Собрались мы в воскресенье семьей за столом. Пока мама первое наливает, я беру хлебные корочки, шарики катаю и кидаю в рот – на полном «автомате». И вдруг я смотрю – отец позеленел. Вскочил, заорал: «Я всю войну крошки хлеба… Как ты смеешь?»… Я ничего не понимал. Потом мама объяснила, что ей отец рассказал обо мне: «Ты стоишь на кроватке нагишом в рубашонке. И первое, что говоришь: „Папа, дай кусочек хлеба“. Он после этого не курил и не пил. Все, что мог, менял на хлеб и сухарики, приносил домой тебе». Этой сцены мне хватило на всю жизнь. Я ничего до сих пор совершенно не умею есть без хлеба – даже макароны и пельмени.

Лев Аркадьевич Стома

«Однажды мама пошла выкупить молоко мне и сестренке, и в этот магазин попал снаряд. Это случилось в ноябре 1941 года. Там было очень много жертв. Погибла и наша мама. Бабушка опознала ее только по руке, на которой было известное ей кольцо. Так мы остались с Таточкой только с дедушкой и бабушкой-инвалидом. Папа приехал с фронта, и маму похоронили на Охтинском кладбище. В конце ноября мы собрались помянуть покойницу, и дедушка сказал моему папе: «Ну что, Аркадий, выбирай – Лев или Таточка. Таточке одиннадцать месяцев, Льву шесть лет. Кто из них будет жить?». Вот так был поставлен вопрос. И Таточку отправили в детский дом, где она через месяц умерла. Был январь 1942-го, самый трудный месяц года. Плохо было очень – страшные морозы, ни света, ни воды…»

Людмила Алексеевна Горячева (Курашёва)

Из всей нашей густонаселенной коммуналки в блокаду нас осталось трое – я, мама и соседка, образованнейшая, интеллигентнейшая Варвара Ивановна. Когда наступили самые тяжелые времена, у Варвары Ивановны от голода помутился рассудок. Каждый вечер она караулила мою маму с работы на общей кухне. “Зиночка, – спрашивала она ее, – наверное, мясо у ребеночка вкусное, а косточки сладенькие?”. Мама, уходя на работу, запирала дверь на все замки. Говорила: “Люся! Не смей открывать Варваре Ивановне! Что бы она тебе ни обещала!”. После маминого ухода за дверью раздавался тихий вкрадчивый голос соседки: “Люсенька, открой мне, пожалуйста!”. Даже если бы я в конце концов поддалась на уговоры и решила открыть, сделать это все равно не смогла бы. У меня просто не было сил встать с кровати. Варвара Ивановна умерла от истощения.

Хилья Лукконен

«Наконец пришел долгожданный поезд. Это был товарняк, куда нас заталкивали толпами, воздуха почти не было. Не было ни воды, ни уборных, и мы справляли нужду где попало, – в тамбурах, открыв вагонную дверь наружу. Многие, страдающие расстройствами желудка, так и не дождавшись остановки состава, когда можно было облегчиться под вагонами, – делали тут же, под себя. Вонь в вагоне стояла невыносимая. Да еще кому-то вздумалось умереть, когда ближайшая остановка поезда предполагалась только через полсуток. Его завернули в чье-то детское одеяло и отнесли в скотский вагон, который находился в самом конце состава. Вот так мы и ехали до самого Красноярска. На всех крупных станциях мама выбегала на привокзальный базарчик, чтобы обменять на продукты что-нибудь из вещей».

Леонид Петрович Романков

Говоря откровенно, я не вспоминаю блокаду, как ужасное время. Мы были слишком малы, слишком долго шла война, слишком долго длилась блокада. Почти ТРИ года! Мы не знали другой жизни, не помнили ее. Казалось, что это и есть нормальная жизнь – сирена, холод, бомбежки, крысы, темнота по вечерам… Однако я с ужасом думаю, что должны были чувствовать мама и папа, видя, как их дети медленно движутся к голодной смерти. Их мужеству, их силе духа я могу только позавидовать.

Валентина Александровна Пилипенко

Мой маленький братик очень ослаб от голода, он не ходил и у него начались предсмертные судороги. Мама чудом успела принести его в Филатовскую больницу и его спасли от голодной смерти. Как мы выжили? Это сложный вопрос. Старший мой брат считал, что нас поддержали продукты, приобретенные на летнее время. Еще, к счастью, нашлась в бабушкином буфете бутылка со старым рыбьим жиром, который нам давали по малюсенькой чайной ложке. Кроме того, мама нас, по очереди, брала в столовую. Уносить еду из столовой было нельзя, а вот приводить детей, чтобы покормить, не запрещалось. Я хорошо помню, как в первый раз, попала в эту столовую. В помещении было очень холодно и стоял туман, в котором двигались фигуры людей. Мама посадила меня к себе на руки, но вот что я ела – не помню. Для нас, в то время, было неважно, чем нас кормили, лишь бы было что-то съедобное.

Мария Николаевна Романова (Исакова)

Зима 1942 года была очень холодная. Иногда набирала снег и оттаивала его, но за водой ходила на Неву. Идти далеко, скользко, донесу до дома, а по лестнице никак не забраться, она вся во льду, вот я и падаю… и воды опять нет, вхожу в квартиру с пустым ведром, Так было не раз. Соседка, глядя на меня, сказала своей свекрови: «эта скоро тоже загнется, можно будет поживиться».

Роза Полакайнен

Как-то днем мы с папой взгромоздившись на сваленные на грязном перроне вещи, ждали маму. Она должны была вернуться с горячим обедом. Отсутствовала она довольно долго. Мы уже начали волноваться, как вдруг она появилась, держа в дырявой варежке замёрзшую лошадиную голову. «Да вот…когда шла там, за складами, – смотрю, что-то из-подо льда торчит, вроде на ухо смахивает. Ложкой алюминиевой, что с супом-то несла, ковырнула. Ба! Да это же целая лошадиная голова!». Я помню, мы эту бедную лошадку долгов варили в котелке. Когда ее стали делить, едоков оказалось больше, чем предполагалось. Я свою порцию отдала папе, – ему она нужнее. Потому что он последнее время совсем ослаб, да и проклятая одышка замучила. А я есть это – не могла. Слишком глубоко засели в памяти изуродованные трупы лошадей, которых мы встречали по дороге.

Александр Иванович Руотси

«До войны наша семья жила в деревне Вирки Всеволожского района. Мать несколько лет назад умерла, не выдержав гибели отца, который был ранее выслан на Дальний Восток без права переписки, и перед самой войной расстрелян. Матерью нам, трем пацанам, стала наша старшая сестра. Когда началась война, мы оказались в нескольких километрах от передовой и буквально глохли от нескончаемых перестрелок. В марте 1942 года к нам явились с оружием представители местной сельской власти и приказали, как финнам, – «предателям и фашистам», за полчаса собрать все, что успеем, и убираться. «Не уйдете по-хорошему, – выкинем всех на улицу!».

Эйно Иванович Ринне

Дед Матвей в июле месяце отвез нас на телеге на край болота, где мы и вырыли землянку, в которой прожили до первых морозов. Там, в землянке, мать родила младшего братика Генку. Помнится один случай, который в нашей семье еще долго после войны рассказывался с гордостью. Недалеко от нашей землянки находился военный штаб. И вот однажды моя сестра, возвращаясь с ведром воды в землянку, встретила заблудившегося немца, который на ломаном русском языке спросил, где здесь русские солдаты. Сестра не растерялась, и показала совсем в другую сторону. Сама же сообщила об этом первому же советскому офицеру, которого встретила возле блиндажа. Немца моментально поймали, а сестру обещали наградить. Но морозы крепчали, и мы вынуждены были двинуться в Ленинград. «Так эта обещанная награда и потеряла свою героиню» – шутили частенько в нашей семье.

Эльза Котельникова (Хирвонен)

Только позже, уже после войны, мамы призналась, что не могла смотреть в наши ввалившиеся глаза, и приглушив совесть, выловила однажды в подвале такого же голодного кота. И чтоб никто не видел, – тут же его и освежевала. Я помню, что еще долгие годы после войны мама приносила домой несчастных бездомных кошек, раненых собак, разных бесхвостых пернатых, которых мы вылечивали и выкармливали. Потом настолько привыкали, что было жалко с ними расставаться, хотя дома бывало не пройти – не проехать, да и кормежки порой на всех подопечных не хватало. Но мы, детвора, – были счастливы. У каждого из нас были свои любимцы, которых мы любили и выхаживали. А для мамы, теперь я понимаю, это было очищением, благодарностью нашим братьям меньшим за спасение многих человеческих жизней от голодной смерти в те страшные годы.

Ирина Хваловская

И вот тогда, на набережной, в далеком 1942, я впервые выступила перед настоящей публикой и при настоящем «аншлаге»! Я запела свою любимую «Катюшу», которую распевала постоянно, чтобы не было страшно, когда из нашего подъезда в очередной раз вывозили санки с завернутым в одеяло трупом, или когда выли сирены и где-то, совсем рядом, разрывались снаряды. Я спела тихо, несмело, стесняясь устремленных на меня взглядов мальчишек и девчонок. Когда я закончила петь, все зааплодировали, и мне казалось, что это длилось бесконечно долго! После этого в моем заветном кармашке появился еще один маленький кусочек сахара и кругленькая галетка. По дороге домой мы с Васьком слопали свои галетки – они моментально растаяли во рту. Уж очень хотелось есть, а они были такими вкусными, из настоящей белой муки, совсем не похожими на те черные, смешанные с мякиной, жалкие ломтики хлеба, которые мама получала по карточкам и делила на маленькие порции – на завтрак, обед и ужин, что было совершенно бессмысленно, потому что мои порции до вечера не доживали. Мама только тяжело вздыхала и отдавала мне свой крошечный «ужин», смешно оправдываясь: «Ой! Я по дороге съела такой кусище, что в меня уже ничего не влезет!».

Игорь Вадимович Доливо-Добровольский

аз в неделю я с детскими саночками отправлялся за топливом, которым служили архивы физического факультета Университета, где работала моя мать. Здание физфака на 10-й линии у Среднего проспекта на Васильевском острове уже было наполовину разрушено бомбами и полки с книгами, различными документами и бумагами уродливо нависали над двором, обрушиваясь под тяжестью снега, и смешивались с развалинами. И если вблизи не было разрушенных зданий, где можно было найти какие-то доски, куски бревен, разломанную мебель, архив Университета спас нас от замерзания. Свое, что можно, мы уже сожгли. Особенно хорошо горели и давали тепло астрономические атласы на полукартонной и толстой бумаге. Мне было жалко рвать цветные изображения стран, карты небесных созвездий и я часто долго их рассматривал, уносясь мыслями на другие планеты и миры, но холод возвращал меня в наш неуютный блокадный мир, а в печурке с треском сворачивались континенты и материки, давая живительное тепло.

Ксения Герцелевна Макеева

А гороховая каша? Какой кошмар! Всю жизнь ненавижу запах гороха, а должна была бы благодарить Бога, что была возможность отцу кормить меня этой кашей из солдатского котелка. А я ревела… Однажды папа, в сердцах, залил мне эту кашу за шиворот, а меня поставил в угол коленями голыми на горох. В 1977 году перед смертью папы я ему это напомнила, так он удивился: “Неужели помнишь? А ведь это было один раз”.

Наталья Ивановна Дымченко

Однажды я перешла Неву по Кировскому мосту и вышла на площадь на Марсовом поле, обсаженную густыми кустами. В центре площади стояли зенитки. Шел очередной налет и немецкие бомбардировщики гудели над головой. Вдруг из кустов, мимо которых я проходила, раздался выстрел, и красная ракета взмыла в черное небо, указывая местонахождение наших зениток. Я пробежала несколько шагов и прямо на меня из кустов, откуда был произведен выстрел, вышел милиционер. Я кинулась к нему, схватила за шинель на груди и закричала, что он должен поймать диверсанта, стрелявшего из этого куста. Он посмотрел на меня и со словами «Тебе это показалось» отшвырнул меня с такой силой, что я покатилась по асфальту, а когда поднялась, никого кругом не было. Я поняла, что это и был тот диверсант, одетый в милицейскую форму.

Борис Аркадьевич Вульфович

Наша пожарная команда была разбита на три смены, и дежурства длились по 7 – 8 часов. Однако самое для нас неприятное, пожалуй, было в том, что запасы песка, заранее заготовленные, довольно скоро заканчивались. Мы договорились, что смена, прежде чем уйдёт с дежурства, натаскает песок со двора и заполнит им ящики. Поднимать носилки с песком на чердак было очень тяжело, брали понемногу, и это отнимало у отдежурившей смены ещё пару часов. К нашей работе мы относились скорее как к игре; бывало, за всю смену ни одной бомбы к нам не залетало, а когда это случалось (со временем всё чаще и чаще), мы несколькими лопатами забрасывали её песком, не давая разгореться. Но вот однажды я поднимался на чердак в самый разгар налёта. Наверху я увидел четырёх ребят, склонившихся над пятым. Он лежал в чердачной пыли навзничь, верхняя часть головы была срезана как бритвой, а глаза широко открыты.… Это была первая смерть, виденная мной глаза в глаза.

Татьяна Григорьевна Мартыненко

Насмотревшись всех этих ужасов, мама решила утопиться вместе со мной. Привязала меня к себе и вошла в воду. Это было в конце сентября, вода была уже очень холодная, я стала сильно кричать, маме стало жаль меня, и она вышла из воды, и решила: будь, что будет. Пошла в бомбоубежище, где было много народа. Старики, женщины, дети прятались там от фашистских бомб и снарядов. В бомбоубежище прятались и наши соседи по дому, Закатов Александр Иванович и его жена его тетя Лина. Они нашли сухую одежду для мамы, и завернули меня тоже во все сухое, иначе мы могли сильно заболеть, а болеть было нельзя. Полные тексты воспоминаний и дневников на сайте http://leningradpobeda.ru/ .

Хотите получать одну интересную непрочитанную статью в день?

Эта актриса известна в кино как «общая мама» — так много мам она сыграла. Если кому-то ничего не говорит эта фамилия, то вы сразу вспомните её лицо – одна из её знаменитых мам – мама Нади из «Иронии судьбы». И таких ролей у нее было множество. А в 1941 году ей было 20 лет .

Она родилась в Иваново, а в предвоенные годы училась в Ленинграде — совмещала учебу в педагогическом институте и в актерской школе. А чтобы как-то прожить, она еще умудрялась подрабатывать на вокзале – носила чемоданы! Там же в актерской школе Любовь Соколова встретила свою любовь в лице студента Георгия Араповского. «Как он за мной ухаживал ! – рассказывала Любовь Сергеевна. — На шестой этаж на руках поднимал ». В мае 1941 года они поженились.

Всё складывалось прекрасно: и учёба, и личная жизнь. Когда началась война, Любовь Соколова пошла работать на авиационный завод слесарем по обработке деталей к двигателям самолётов. Мужа по зрению в армию не взяли, он и свекровь также устроились на завод.

Любови Сергеевне чудом удалось пережить дни блокады . А вот её мужу и свекрови – нет. Они погибли от голода, разделив участь тысяч ленинградцев…

В феврале 1942 года Любовь Соколова вместе с другими ленинградцами была эвакуирована под бомбёжками и обстрелами по льду Ладожского озера. Некоторое время она ухаживала за ранеными на эвакуационном пункте при «Дороге жизни». Затем перебралась в Иваново, а оттуда – в Москву.

Тогда как раз вышло постановление о том, что ленинградские блокадники имеют право поступать в любое учебное заведение без экзаменов. Соколова попросилась во ВГИК (который находился в эвакуации в Алма-Ате), и летом 1942 года она была зачислена на 2-й курс актёрского факультета. Потом была ещё длинная жизнь, роли она играла небольшие, но запоминающиеся и было их около 200.

Её мужем стал Георгий Данелия, с которым они прожили около 26 лет, в 1959 году у них родился сын - Николай Данелия-Соколов, режиссёр, поэт, умерший в 26 лет.

Галина Павловна Вишневская

Великой русской оперной певице было в 1941 году 15 лет. Почти всё детство она провела в Кронштадте. И до войны жизнь Галины не была сладкой. Борьба за жизнь началась для неё в шесть недель от роду, когда мать взвалила груз воспитания на бабушку. Родители, по словам Вишневской, всегда оставались для неё чужими: отец, уезжая из блокадного Ленинграда с новой женой, оставил дочь замерзать, а мать после 13-ти лет разлуки попросту не узнала её при встрече. Детство Вишневской, как оно описано в её автобиографии — бесконечная череда страшных испытаний, физических и психологических. И всякий раз следовало чудесное спасение, дававшее силу жить дальше. Все 900 дней блокады Галина Вишневская провела в Ленинграде . Девочка выжила, потеряв единственного близкого человека — бабушку. Об этом она подробно пишет в свой книге «Галина. История жизни», написанной в 1984 году.

Я жила в каком-то полусне. Опухшая от голода, сидела одна, закутанная в одеяла, в пустой квартире и мечтала… Не о еде. Плыли передо мной замки, рыцари, короли. Вот я иду по парку в красивом платье с кринолинами, как Милица Корьюс в американском фильме «Большой вальс»; появляется красавец герцог, он влюбляется в меня, он женится на мне… Ну и, конечно, я пою - как она в том фильме (я ещё до войны смотрела его раз двадцать).

Я даже не страдала от голода, а просто тихонько слабела и всё больше и больше спала. Мучило лишь вечное ощущение холода, когда ничем нельзя согреться… И, вспоминая сейчас блокаду, я прежде всего вижу промёрзшие, покрытые инеем стены нашей комнаты, а за окном - пустынные, занесённые снегом улицы, по которым кто-нибудь, закутанный до глаз в разное тряпьё, волочит санки с покойником, зашитым в простыню или одеяло…

О возвращении к жизни:

Пришла весна 1942 года, и стали ходить по квартирам, искать уже тех, кто остался в живых. Такая комиссия из трёх женщин пришла и ко мне. Если б они тогда не пришли - был бы мне конец …На другой день они вернулись и отвели меня в штаб МПВО (местной противовоздушной обороны).

Зачислили меня в отряд, состоявший из 400 женщин, жили они на казарменном положении. Командиры - мужчины-старики, не годные к отправке на фронт. Получали все военный паек. Носили форму - серо-голубые комбинезоны, за что моряки в шутку прозвали их голубой дивизией. Вот в эту-то «дивизию» я пришла и ожила среди людей.

Обязанности наши заключались в круглосуточных дежурствах на вышках: мы должны были сообщать в штаб, в каком районе видны вспышки и пламя пожаров; если была бомбежка или артиллерийский обстрел, где были взрывы, в какую часть города попадания. Сразу после сигнала воздушной тревоги мы должны были быть готовы выехать по первому же требованию для помощи гражданскому населению: откапывать заваленных в разбитых взрывами домах, оказывать первую медицинскую помощь и т. д. Кроме того, днём надо было работать на расчистке города. Мы ломали, разбирали деревянные дома на топливо и раздавали дрова населению (в Ленинграде было то же самое - там совсем не осталось деревянных домов). Техники, конечно, никакой не было. Руки, лом да лопата. После страшных морозов везде полопались канализационные трубы, и, как только земля оттаяла, надо было чинить канализацию. Это делали мы, женщины, - «голубая дивизия».

Находясь в дивизии местной противовоздушной обороны, она уже выступала с концертами, пела песни из репертуара К. Шульженко, которую очень любила: слушала её по радио, на пластинках, выучивала её песни и пела. Г.П. Вишневская говорила в интервью:

…блокада прошла через моё сознание. Это, конечно, закалило и выковывало мой характер. То, что я осталась жива, – просто чудо…Описать состояние человека в блокаде трудно. По-моему, просто невозможно найти нужные слова…Мне кажется, до сих пор так никто и не описал того ужаса, который был в блокаду . Мало быть свидетелем и пережить это, надо ещё обладать невероятным даром, чтобы рассказать, как человек теряет своё человеческое лицо. Наверное, Господь правильно делает, что не дал никому этого дара. Не надо это рассказывать. Есть вещи, о которых вслух не говорят. Особенно когда человек теряет свой человеческий облик. Знать это надо, но рассказывать невозможно .

В 1943–44 годах Галина в течение полугода училась в ленинградской Музыкальной школе для взрослых им. Н. А. Римского-Корсакова в классе сольного пения. Имея от природы поставленный голос, в 1944 году она поступила в Ленинградский областной театр оперетты в хор, затем стала исполнять сольные партии. В первом браке была замужем за военным моряком Георгием Вишневским, с которым развелась через два месяца, но сохранила его фамилию (до этого была Ивановой). В 1945 году уже во втором браке у неё родился сын и умер двухмесячным от пищевого отравления. Так восемнадцатилетняя женщина познала материнское горе. Потом был Большой театр (несмотря на отсутствие консерваторского образования), карьера и известность, счастливая жизнь более 50 лет в браке со знаменитым виолончелистом Мстиславом Ростроповичем, и две их дочки – Ольга и Елена.

А ещё позже – гонения, высылка из страны: за поддержку и помощь А. И. Солженицыну Г. Вишневская и М. Растропович были лишены советского гражданства и государственных наград - «за действия, порочащие звание гражданина СССР». До конца своих дней Галина Вишневская прожила со швейцарским паспортом, хотя сразу после событий 1990 года супруги вернулись в Россию, и награды им были возвращены. Галина Вишневская умерла в конце 2012 года. Ольга Ростропович — виолончелистка, возглавляет музыкальный фонд Ростроповича, который поддерживает молодых музыкантов и проводит ежегодные фестивали. У Ольги двое сыновей. Елена Ростропович — пианистка, возглавляет международный медицинский фонд Ростроповича — Вишневской, который занимается вакцинацией детей по всему миру. Под её руководством находится ещё и ассоциация Ростроповича-Вишневской. Эта ассоциация реализует гуманитарные музыкальные программы. У Елены четверо детей.

Алиса Бруновна Фрейндлих

В 1941 году ей исполнилось 7 лет. Предки по отцовской линии переехали в Санкт-Петербург из Германии ещё в XVIII веке, а мама, когда познакомилась с отцом Алисы (известным актером), тоже жила в Ленинграде.

Вскоре после рождения девочки молодая семья обосновалась в коммунальной квартире, из окон которой открывался вид на Исаакиевский собор, а неподалёку от дома располагался Медный всадник.

Незадолго до начала войны родители Алисы расстались, девочка осталась жить с матерью. В 1941 году Алиса пошла в первый класс. Школа находилась прямо в центре города, который подвергался самым массивным обстрелам.

Вскоре началась блокада. Школы фактически не имели возможности обучать детей… С чего бы ни начинался урок, когда в промерзший класс приходила обессилевшая учительница и голодные дети, укутанные в платки и тёплую одежду, разговор уже через несколько минут сворачивал на тему о еде, о воспоминаниях об обедах и ужинах мирной поры… Позже Алиса Бруновна вспоминала:

Главное впечатление моего детства - война, блокада. Хорошо помню, как напряжённо смотрела на часы: когда же стрелка наконец дойдёт до нужного деления и можно будет съесть крохотную дольку от пайки хлеба? Такой жёсткий режим устроила нам бабушка - и потому мы выжили . А ведь очень многие гибли из-за того, что сразу съедали свои 125 граммов хлеба, которые выдавались на сутки в самую тяжелую зиму. Да, блокадники были очень сосредоточены на себе , и эта созерцательность своего внутреннего состояния и дала нам возможность, во-первых - выжить, во-вторых - всё, всё запомнить. Может быть, когда-нибудь напишу об этом… Вместе с трудным, с очень страшным, в моих детских впечатлениях из тех дней осталось и острое ощущение того, что у нас, блокадников, была особая потребность в улыбке - видимо, в этом заключалась и какая-то психотерапия, какая-то даже физическая защита…

Зимой 1941-го не стало нашей квартиры - в неё попал снаряд. Причём, по слухам, это был наш снаряд - то ли недолёт, то ли перелёт… Я очень хорошо запомнила, как мы вернулись домой и увидели выбитые стёкла и двери, рояль, бедный, весь в штукатурке, всё размётано… Жить там стало невозможно.

Потом наш дом восстановили, поскольку он находился в той части города, которую старались сохранить. Помню, как скульптуры на Исаакиевском соборе все были закрыты мешками с песком, а поверх мешков досками заколочены.

Мы в тот момент были в бомбоубежище, поэтому и уцелели. И ведь это, знаете, просто чудо, что именно в тот раз мы спустились в убежище … Ведь только во время первых бомбёжек всех жильцов дома организованным порядком туда водили. Во дворе начинала орать сирена, и все шли. А потом стали привыкать к бомбёжкам и просто прятались в каких-то нишах. С верхних этажей люди спускались к нам, на первый, - считалось, что на первом безопасно. Но вот в тот день, когда в нашу квартиру попал снаряд, почему-то все решили уйти. И это нас спасло.

Мы переехали в комнату папиного старшего брата, он жил в том же доме, но в другом флигеле, в коммунальной квартире. У папиного брата тоже была семья - жена и сын Эдик, мой двоюродный брат, которому было, наверное, года четыре, а мне уже было шесть. Пришлось сдвинуть все имевшиеся в доме кровати, и мы на них спали все вместе. Тесновато, зато тепло. В комнате с прежних времён осталась большая изразцовая печь, в неё втиснули буржуечку и топили. В основном - мебелью, в итоге сожгли всю, кроме того, на чем нужно было спать и сидеть.

Это была самая тяжёлая зима — с 41-го на 42-й год . Первая зима блокады. В эту зиму бабушка ещё была с нами… Когда наши запасы пропали вместе с квартирой, бабушке удалось спасти только специи, которых у неё всегда было много, как у любой хорошей хозяйки. И бабушка выдавала нам понемножку то несколько гвоздичек, то щепотку лимонной кислоты, то корицы, чтобы бросить в кипяток, и получался чай. На столе постоянно стоял горячий самовар - это было экономно, потому что не требовало горючего: в самовар засыпали угли из буржуйки. И вот мы все время пили чаи.

Ещё у бабушки была горчица. Роскошь! С ней казался вкусным даже студень из столярного клея, который тогда все в Ленинграде варили. А когда кончилось всё, то бабушка давала нам соду, мы бросали её в кипяток, и получалась шипучка. Потом, во вторую зиму, когда бабушки с нами уже не было (бабушку выслали из Ленинграда вместе с другими немцами, она умерла в эшелоне по дороге ), с продуктами в Ленинграде стало уже полегче. Нашлась возможность переправлять что-то в город. Появилась дуранда — спрессованный жмых от семечек. Из них выдавливали подсолнечное масло, а жмых прессовали в твердые, как цемент, лепешки. И выдавали по продуктовым карточкам. Грызть дуранду было невероятно вкусно.

Кстати, нет худа без добра. Поскольку мое взросление - с шести до девяти лет - пришлось на блокаду, у меня очень мало вырос желудок. До сих пор я насыщаюсь буквально с капли! Хотя это не значит, что я через час снова не захочу есть…

Я умудрилась даже выкарабкаться из двустороннего воспаления лёгких, которое подхватила. Антибиотиков в Ленинграде не было. Рыбий жир мне давали, а меня от него рвало, я не могла его принимать. Ещё кодеин в таблетках. А это, между прочим, лёгкий наркотик… Я помню ощущение наркотического опьянения, когда дальние предметы становятся ближе тех, что рядом. Я думаю, что меня спасала энергия маминой любви.

После войны была учёба, и уже долгая и прекрасная жизнь в искусстве театра и кино. В браке с режиссером И. Владимировым у Алисы Бруновны родилась дочь Варвара Владимирова, тоже ставшая актрисой. Сейчас уже взрослые и внуки – Анна и Никита.

В актёрской судьбе А. Фрейндлих был спектакль «Рождены в Ленинграде» , поставленный в августе 1961 года — преддверие 20-летия начала блокады. Зрители, среди которых были едва ли не одни блокадники, хотели убедиться в том, что спектакль смог запечатлеть часть их общей судьбы и общих воспоминаний. Это была история простой человеческой жизни. В главной героине легко узнавалась сама блокадная муза Ольга Берггольц, а в девушке Маше (её играла А. Фрейндлих) — младшая сестра поэтессы Мария Федоровна Берггольц.

Простая человеческая история без излишнего пафоса, без официоза… Но — житейское мужество, бытийная глубина, высота духа, стойкость в испытаниях… Видимо, это и подкупало зрителей спектакля, а значит, молодая актриса Алиса Фрейндлих смогла выразить в своей роли главное, передать существо личности Марии Берггольц. Александра Дельвин вспоминает:

Спектакль «Рождены в Ленинграде» шёл на сцене несколько лет. Но я хорошо помню, что премьерные показы проходили едва ли не в гробовой тишине… Казалось, зрители забывали о том, что актёров полагается провожать аплодисментами. Заканчивался спектакль — люди стояли молча. Люди плакали, а некоторые — навзрыд. Плакали и мы, когда после премьеры Ольга Фёдоровна Берггольц пригласила нас на банкет. Он начался около 10 часов вечера. Мы вошли в тёмное помещение ресторана. На столах стояли зажжённые свечи (как в блокадные вечера). И угощение было тоже «блокадным» — печёная картошка, водка и хлеб…

Лариса Анатольевна Лужина

Известная советская и российская актриса кино, народная артистка РСФСР, именно ей Владимир Высоцкий посвятил песню: «Куда мне до неё, она была в Париже». Л. Лужина родилась в Ленинграде в 1939 году . То есть на годы войны и блокады пришлось её раннее детство. Водном из интервью она рассказывала:

Блокаду Ленинграда я пережила чудом…ведь большая часть нашей семьи погибла . Сначала не стало бабушки - её ранило осколком во время обстрела, потом от голода умерли старшая сестричка и вернувшийся с фронта папа, которого отпустили домой, чтобы он подлечился после ранений. Мама мне потом рассказывала, что, когда она стащила его труп с постели, чтобы зашить в одеяло и вынести на улицу (так тогда поступали все, потому что похоронить родных, продолбив промёрзшую намертво землю, было невозможно), нашла под подушкой не­сколько корок хлеба - он сохранил их для нас.

Только недавно я узнала, что отца, как и всех остальных блокадников, похоронили на Пискарёвском кладбище в общей могиле, на которой написано: «1942 год, февраль». Как мама всё это пережила, даже представить не могу.

Всех ужасов блокады я не помню, слишком маленькая была. От той, былой, жизни у меня остался только бурый медвежонок, которого папа подарил моей сестре Люсе, а после её смерти он по наследству достался мне. Уезжая в эвакуацию по льду Ладожского озера, мы забрали его с собой. Он долго «жил» со мной, и только отправляясь учиться в Москву, я с ним рассталась. С этим медвежонком играли все дети моих родственников, а совсем недавно я попросила вернуть его мне. Мы реставрировали игрушку, в том числе и пришили ему новые глазки-пуговки, и теперь он занимает почётное место в моем доме как память о папе и Люсе.

Маленькую Ларису с мамой вывезли в Кемеровскую область в город Ленинск-Кузнецкий, хотя блокада тогда уже закончилась. Они долго ехали поездом. На каждой станции выходили на перрон, где блокадников разбирали по домам местные жители. На измождённую женщину с маленькой девочкой спроса не было:

…помощники по хозяйству из нас были никакие, а за просто так кормить нахлебников никому не хотелось. В конце концов, нас, сжалившись, приютила тётя Наташа. Правда, в доме у неё места не было, поэтому до весны мы мёрзли в маленьком неотапливаемом сарае, но с блокадным адом даже такое существование сравнить было нельзя. Одно из самых ярких воспоминаний того времени - невероятно вкусная котлета, которой меня наградили на новогоднем утреннике на мясокомбинате за стихотворение Твардовского «Исповедь танкиста».

…главным ощущением моего детства был голод. Помню, как уже в Таллин­не, где мы с мамой поселились после эвакуации у её дальнего родственника (в нашей ленинградской квартире к тому времени жили другие люди, которые нас на порог не пустили ), мечтала о мандарине - хотя бы об одном! Их обычно начинали продавать в гастрономах перед Новым годом, и от их волшебного запаха я сходила с ума, но денег у нас с мамой не было. Однажды я не удержалась и, пока никто не видел, подобрала валявшиеся возле урны шкурки. Съела их за секунды. Так сбылась моя мечта.

То, что Л. Лужина испытала во время войны, пережив в детстве ленинградскую блокаду, осталось с ней навсегда. Актриса всегда знала, что только добротой, лаской и силой духа можно сопротивляться злу. И ещё из недавних интервью:

Вот почему я не могу похудеть никак — потому что я не могу выбросить ничего . Я помню голод блокадный, организм это помнит, как мы питались там черт те чем — обоями, что только не ели. И конечно, я не могу, у меня рука не поднимается выбросить даже корку хлеба.

Лариса Лужина вырастила сына Павла. Он звукорежиссер, женат, у него трое детей.

Людмила Михайловна Савельева

Её называют «девочка из блокадного Ленинграда, покорившая мир » — это киноактриса, оставшаяся в памяти нескольких поколений замечательной Наташей Ростовой из оскароносного фильма «Война и мир» режиссёра С. Бондарчука.

родилась в блокадном Ленинграде в 1942 году . Отец прошёл финскую войну и был на фронте. В семье уже было 2 дочки, и мама боялась рожать. Роды приняла бабушка. Чтобы малышка не умерла от истощения, её приходилось кормить киселём из столярного клея. Шоколадку впервые в жизни Люда попробовала в 3 года. И попала в больницу с тяжелейшим пищевым отравлением: её организм просто не умел переваривать такие деликатесы…

В январе 1942 года в Ленинграде родилось 4056 детей, умерло в возрасте до одного года - 7199.

В детстве Люсенька (как называли Людмилу друзья и родные) постоянно улыбалась и танцевала. Откуда в этой маленькой ленинградке, перенёсшей чудовищные месяцы блокады и еле вырвавшейся из когтей смерти, было столько света и оптимизма, не понимали даже самые близкие — родители и сёстры. В одиннадцать лет начала заниматься балетом.

Думала сначала, что в школу меня не примут. Этакий слабенький заморыш . Попросили изобразить что-то вроде батмана. Я старательно тянула ногу, получалось плохо, было больно, но я не теряла силы духа, изо всех сил улыбалась преподавателю. Улыбка была - ну, просто до ушей. Так меня учили - улыбка всегда в жизни помогает . И помогла!

Людмила Савельева считает, что, наверное, именно пережитое тяжелое военное время закалило её . Она не останавливается перед трудностями, всегда идёт к своей цели. Людмила училась в Ленинградском училище хореографии. По окончании учёбы была зачислена в труппу театра оперы и балета. Тогда это был Ленинградский театр, сегодня же он зовётся Мариинский.

«Войну и мир» снимали 5 лет. Первое время Людмила разрывалась между двумя городами: с балетных спектаклей мчалась на поезд в Москву, с вокзала, не заезжая в гостиницу, - на съёмки. Такой график даром не прошёл - актриса несколько раз падала в обморок прямо на площадке. Возможно, сказалось и голодное детство. Когда обмороки стали случаться и в репетиционном зале Мариинки, Людмиле пришлось сделать выбор. Балет остался в прошлом.

«Война и мир» стала первой советской картиной, получившей «Оскара» (в номинации «иностранный фильм»). Л. Савельева поехала за премией в Америку. И была в шоке от славы, обрушившейся на неё на Западе. Вся зарубежная пресса была в восторге от естественной красоты, обаяния, шарма, внутреннего достоинства Людмилы Савельевой. А в России никакой награды фильму не дали.

Людмила Савельева замужем за известным актёром Александром Збруевым, у них дочь - Наташа.

Вместо заключения

Их становится всё меньше — переживших блокаду и живущих ещё сегодня женщин, поднявших детей (или уже потерявших их), помогающих растить внуков и правнуков.

У них есть общие воспоминания, но у каждого осталось что-то своё. Наверное, самое главное общее — то, что некоторые из них называют «синдром белки»- стремление всё запасать и ни в коем случае не выбрасывать.

Да и у многих пожилых людей, переживших не ужас блокады, а просто войну и послевоенные, скажем мягко, несытые годы, этот синдром есть. Не стоит смеяться над ними, не разрешайте смеяться своим детям. Покажите им те ужасные фото, которых в сети полно, но здесь я их размещать не стала.

И очень хорошо, что хотя бы к юбилейным датам собирают, записывают и публикуют хотя бы небольшую часть рассказов этих хвативших лиха людей.

Помните! И хотя бы раз в год рассказывайте об этом своим детям!

Обзор подготовила Анна

Источник заглавной фотографии: olgaberggolc.school255.ru