Не пуская тьму ночную на золотые небеса. «Куда ты скачешь, гордый конь
Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И, грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу на пути роняя.
Вода сбыла, и мостовая
Открылась, и Евгений мой
Спешит, душою замирая,
В надежде, страхе и тоске
К едва смирившейся реке.
Но, торжеством победы полны,
Еще кипели злобно волны,
Как бы под ними тлел огонь,
Еще их пена покрывала,
И тяжело Нева дышала,
Как с битвы прибежавший конь.
Евгений смотрит: видит лодку;
Он к ней бежит как на находку;
Он перевозчика зовет -
И перевозчик беззаботный
Его за гривенник охотно
Чрез волны страшные везет.
И долго с бурными волнами
Боролся опытный гребец,
И скрыться вглубь меж их рядами
Всечасно с дерзкими пловцами
Готов был челн - и наконец
Достиг он берега.
Несчастный
Знакомой улицей бежит
В места знакомые. Глядит,
Узнать не может. Вид ужасный!
Все перед ним завалено;
Что сброшено, что снесено;
Скривились домики, другие
Совсем обрушились, иные
Волнами сдвинуты; кругом,
Как будто в поле боевом,
Тела валяются. Евгений
Стремглав, не помня ничего,
Изнемогая от мучений,
Бежит туда, где ждет его
Судьба с неведомым известьем,
Как с запечатанным письмом.
И вот бежит уж он предместьем,
И вот залив, и близок дом...
Что ж это?..
Он остановился.
Пошел назад и воротился.
Глядит... идет... еще глядит.
Вот место, где их дом стоит;
Вот ива. Были здесь вороты -
Снесло их, видно. Где же дом?
И, полон сумрачной заботы,
Все ходит, ходит он кругом,
Толкует громко сам с собою -
И вдруг, ударя в лоб рукою,
Захохотал.
Ночная мгла
На город трепетный сошла;
Но долго жители не спали
И меж собою толковали
О дне минувшем.
Утра луч
Из-за усталых, бледных туч
Блеснул над тихою столицей
И не нашел уже следов
Беды вчерашней; багряницей
Уже прикрыто было зло.
В порядок прежний все вошло.
Уже по улицам свободным
С своим бесчувствием холодным
Ходил народ. Чиновный люд,
Покинув свой ночной приют,
На службу шел. Торгаш отважный,
Не унывая, открывал
Невой ограбленный подвал,
Сбираясь свой убыток важный
На ближнем выместить. С дворов
Свозили лодки.
Граф Хвостов,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов.
Но бедный, бедный мой Евгений...
Увы! его смятенный ум
Против ужасных потрясений
Не устоял. Мятежный шум
Невы и ветров раздавался
В его ушах. Ужасных дум
Безмолвно полон, он скитался.
Его терзал какой-то сон.
Прошла неделя, месяц - он
К себе домой не возвращался.
Его пустынный уголок
Отдал внаймы, как вышел срок,
Хозяин бедному поэту.
Евгений за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал на пристани; питался
В окошко поданным куском.
Одежда ветхая на нем
Рвалась и тлела. Злые дети
Бросали камни вслед ему.
Нередко кучерские плети
Его стегали, потому
Что он не разбирал дороги
Уж никогда; казалось - он
Не примечал. Он оглушен
Был шумом внутренней тревоги.
И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь ни человек,
Ни то ни се, ни житель света,
Ни призрак мертвый...
Раз он спал
У невской пристани. Дни лета
Клонились к осени. Дышал
Ненастный ветер. Мрачный вал
Плескал на пристань, ропща пени
И бьясь об гладкие ступени,
Как челобитчик у дверей
Ему не внемлющих судей.
Бедняк проснулся. Мрачно было:
Дождь капал, ветер выл уныло,
И с ним вдали, во тьме ночной
Перекликался часовой...
Вскочил Евгений; вспомнил живо
Он прошлый ужас; торопливо
Он встал; пошел бродить, и вдруг
Остановился - и вокруг
Тихонько стал водить очами
С боязнью дикой на лице.
Он очутился под столбами
Большого дома. На крыльце
С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался...
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы? {5}
Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
"Добро, строитель чудотворный! -
Шепнул он, злобно задрожав, -
Ужо тебе!.." И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой -
Как будто грома грохотанье -
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный,
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье. К сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой.
Остров малый
На взморье виден. Иногда
Причалит с неводом туда
Рыбак на ловле запоздалый
И бедный ужин свой варит,
Или чиновник посетит,
Гуляя в лодке в воскресенье,
Пустынный остров. Не взросло
Там ни былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхой. Над водою
Остался он как черный куст.
Его прошедшею весною
Свезли на барке. Был он пуст
И весь разрушен. У порога
Нашли безумца моего,
И тут же хладный труп его
Похоронили ради бога.
«Медный всадник» был создан А.С. Пушкиным осенью 1833 г.
Мотивы поэмы навеяны образами: наводнения 1824 г, как стихии; Петербурга, как создание русского абсолютизма; Медного всадника - скульптура Фальконе; дерзкого безумца Евгения… «О Медном всаднике» писали много и по-разному, но окончательного толкования идеи поэмы нет. В поэме - бунт. Почему? Петром I совершены реформы, поднявшие на «дыбы» огромную страну. В результате победы в Северной войне Россия утвердилась на Балтийском море, «прорубив» тем самым «окно в Европу».
Замысел Петра I в построении Петербурга (1703 год, заложена Петропавловская крепость, названная в честь апостола Петра) был смелым политическим ходом, экономической закономерностью в утверждении мощи Российского государства. Но все замыслы осуществлены на крови тысяч погибших в топях, под кнутами надсмотрщиков и от тяжёлых работ. Пушкин не отрицает заслуг Петра I перед Россией. Прежде всего, он - символ развития и движения вперёд, устойчивости государственной власти, «Кумир на бронзовом коне», прорубивший «окно в Европу». Но образ Петра не однозначен, как и «град Петров». С одной стороны это парадный город: «Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид»… С другой - город обыденный и не привлекательный во время и после наводнения: «Обломки хижин, брёвны, кровли, Товар запасливой торговли, Пожитки бледной нищеты, Грозой снесённые мосты…… Осада! приступ! злые волны, Как воры, лезут в окна… … Но вот, насытясь разрушеньем И наглым буйством утомлясь, Нева обратно повлеклась, Своим любуясь возмущеньем…»
Пушкинские образы Петра I, Александра I и Евгения знаменательны и сильны.
Петр I и «бронзовый конь» - символы России. «А в сем коне какой огонь! Куда ты скачешь, гордый конь, И где опустишь ты копыта?»
Вопрос поэта - к загадке русской истории и к России.
Евгений - антипод «кумира на бронзовом коне», продукт и жертва петербургской цивилизации. Став безумцем, он «свой несчастный век влачил, ни зверь, ни человек, ни то ни сё, ни житель света, ни призрак мёртвый…» Память о пережитом наводнении приводит его на Сенатскую площадь, где он снова встречается с «кумиром на бронзовом коне». Слова Евгения, обращённые к бронзовому Петру: «… Добро, строитель чудотворный! - Шепнул он, злобно задрожав, - Ужо тебе!...», это - бунт «лишнего» человека против самодержавия. «Грозный царь» и Человек сошлись в трагическом противостоянии. «Кумир на бронзовом коне» в воображении безумного Евгения превращается во Всадника Медного, механическое существо, карающее даже за робкую угрозу и напоминание о возмездии: «…И озарён луною бледной, Простерши руку в вышине, За ним несётся Всадник Медный На звонко-скачущем коне…». Конфликт неразрешим, в нём не может быть победителя и побеждённого. «…всю ночь…за …безумцем бедным Всадник Медный С тяжёлым топотом скакал.» Бег в поэме не заканчивается. Это - бег на месте.
«…В тот грозный год Покойный царь ещё Россией Со славой правил. На балкон, печален, смутен, вышел он И молвил: «С божией стихией Царям не совладеть»… Александр I так определил буйство стихии.
Пушкин доказал, что самодержавная власть и человек разделены бездной, а связь - трагична.
В поэме больше вопросов, чем ответов, что заставляет спорить о проблематике пушкинской поэмы. Таков гений А.С. Пушкина. А его «Медный всадник» и сегодня символизирует силу и мощь России.
(О философско-исторической концепции «Медного всадника»)
От редакции: Публикуя статью старейшего, давнего и любимого автора нашего журнала Л.А. Когана, редакция и редколлегия «Вопросов философии» от всей души поздравляет Леонида Александровича со славной датой. В этом году ему исполняется сто один (101) год! Мы желаем замечательному философу здоровья, бодрости духа и все такой же душевной молодости, которая сопровождает его всю жизнь.
«Медный всадник» занимает особое место в духовно-творческой эволюции Пушкина. Эта его итоговая поэма, причудливо шифруемая авторским подтекстом, является, может быть, и мировоззренческим завещанием, тревожным сигналом. О нарастающей угрозе бездуховности, жестокого взаимонепонимания и отчуждения, в пределе - краха, безумного саморазрушения земной цивилизации.
Уяснению авторского замысла помогает необычное заглавие этого произведения. Его стержневой смыслообраз, представленный тут, радикально переосмыслен и деперсонализирован. Это всадник вообще, к тому же медный . За ним угадывается гипертрофированная политическая надстройка, возомнившая себя базисом общества; абсолютистско-догматическая система; императивно-устрашающий менталитет.
Всадник - субъект живого движения. Особое выделение в этой связи его медности обретает не буквальный, предметно-натуралистический смысл, а иносказательное, ценностно-дезавуирующее, уничижительное значение: люди, поберегитесь, всадник-то ненастоящий, фантомный, угрожающий. Медный лог (или медная глава) - синоним бездушия, тупой беспощадности. Всадник может быть стремительным и отважным, но не деревянным или металлическим.
Парадоксальное сочетание несовместимого - стилистический прием, не раз фигурирующий в истории мировой классики: от «Божественной комедии» Данте, «Золотого осла» Апулея, «Похвалы глупости» Эразма Роттердамского, «Сказки бочки» Свифта до «Каменного гостя» и «Пира во время чумы» Пушкина, «Мертвых душ» Гоголя, «Живого трупа» Толстого.
Слияние людского с медным - выражение вопиющей противоестественности, абсурдности, бесчеловечности ситуации. Такое же примерно, как овеществленное (бесчувственное, бездушное) существо, разобщенное (пустынно-безмолвное) общество, остановленная (беспамятная, репрессированная) история, перевернутый мир, то, чего не должно быть.
Неоднозначность характеризует и предысторию этого проекта. Приступая к созданию памятника Петру Великому, скульптор Фальконет (как и его идейные вдохновители Вольтер и Дидро) стремился запечатлеть в этом образе силу человеческого разума, дух Просвещения, мощь европейской цивилизации. Заказчица памятника Екатерина II ставила на первый план, по-видимому, иное, свое: утверждение монархического абсолютизма, отношений господства-подчинения. К тому же это не просто памятник, а произведение искусства, художественный образ, остановленное фаустовское мгновение, открывающее возможность различных интерпретаций.
В эпоху Пушкина правящими кругами России была выдвинута «уваровская» теория официальной народности: православие - самодержавие - народность. Она призвана была представить существующую систему как незыблемое органическое целое, основу которого составляет царское самовластие. Соответственно, и монумент Петру должен был уподобляться монументальному кентавру.
Позиция Пушкина, концепция «Медного всадника» существенно дистанцируется от такой точки зрения. Глубоко сознавая единство исторического процесса, высоко ценя организационно-централизирующую роль государства, поэт признавал при этом первенствующее, определяющее значение общественной самоорганизации, народного творчества, личностной инициативы.
С этим связано неприметное на первый взгляд настаивание Пушкина на конкретно-дифференцированном подходе к различным сторонам этой монументально-аллегорической структуры с учетом их разного толкования, возможного переосмысления. Всадник (командно-культовый статус, кумир властолюбия, истукан самовластия) - медный . Конь (живая, несущая сила исторического движения, энергетика великой страны) - бронзовый . У каждого своя специфика, каждому свое. Вспоминая о петровских реформах, поэт писал:
«О мощный властелин судьбы,
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?»
Картина, открывающаяся в «Медном всаднике», далеко выходит по своему размаху и значению за рамки одного какого-либо события. Это глобально-метафорическая, апокалиптическая катастрофа. История тут переплетается с природой, натура с культурой, внешнее с внутренним, прошлое с будущим. На переднем крае этой вселенской, антропо-космической битвы - ее непосредственные в данном случае участники. С одной стороны - бездна власти, репрессивно-бюрократический абсолютизм, представляющийся элитарной стабильностью. С другой стороны - власть бездны - разбушевавшаяся стихия, разрушительный хаос наводнения, отчасти ассоциируемый с беспощадностью пугачевского бунта. Между этими крайностями - организованным насилием «сверху» и турбулентным самосудом «снизу» - оказывается многострадальное население, люди. Не только жертва истории, но и ее действующее лицо, субъект познания, смыслообразующее начало. И прежде всего в данной ситуации - Евгений, единственная явленная тут воочию живая личность. Пора, пожалуй, оспорить издавна бытующее мнение о нем как о второстепенно-проходной фигуре, маргинальном персонаже, частном случае, без которого можно было бы обойтись. Евгений возникает в начале поэмы, ему же посвящено ее последнее слово. О том, какое значение придавал автор этому образу, свидетельствует и то, что он наделил его именем героя своего стихотворного романа «Евгений Онегин»:
«Мы будем нашего героя
Звать этим именем. Оно
Звучит приятно; с ним давно
Мое перо к тому же дружно.
Прозванья нам его не нужно.
Хотя в минувши времена
Оно, быть может, и блистало
И под пером Карамзина
В родных преданьях прозвучало».
«…И, обращен к нему спиною,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне».
«…Он узнал,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой».
«…Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный» -
Шепнул он, злобно задрожав, -
Ужо тебе»..».
«… И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой -
Как будто грома грохотанье -
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне».
При всей гонимости, потерянности, неадекватности Евгения он, его переживания образуют важнейшую часть нервной системы поэмы. С ним, отчасти через него мы воспринимаем то, что тут происходит. Почему же окружающий мир неуклонно выталкивает, изгоняет его из своей среды? Евгений - не борец, не экстремальный нарушитель спокойствия, а просто человек, к тому же доброжелательный, независимый, с обостренным чувством личного достоинства. Но в том-то и дело, что там, где правит бал неутолимая алчность и жестокая бездуховность, человек все более презираем, теряет почву под ногами, становится средством, орудием властоимущих. В этом историческом контексте Евгений выступает предвестием, прообразом, архетипом «Лишнего» (в этом безумном мире) человека.
Научно-технический прогресс может опережать духовно-нравственное развитие. Это создает новые иллюзии и ловушки - возможности подмены органики механикой и автоматикой, самоуглубленного познания поверхностной информацией. И в итоге - конформистски-обезличенное представление о легком, «царском» пути к истине.
Рискну предположить, что образ Евгения соотносится и с сокровенными переживаниями автора, жизненным опытом, выстраданным великим поэтом, не в прямом, разумеется, смысле, а в опосредованном, аллегорическом плане. Это касается прежде всего сцены его преследования всадником и последовавшей за этим взрывной эмоциональной реакции Евгения. С этим, возможно, переплетаются и тягостные предчувствия поэта: вспомним хотя бы его горестное восклицание в одном из прежних стихотворений о собственной жизни, которая обречена тайной судьбою на казнь.
Отсюда отнюдь не следует, что в пушкинской поэме нарастает заупокойно-реквиемная тональность. Поэт не идеализировал человека (так же, как не являлся при своем глубоком демократизме народопоклонником). Его трагедийно-героическая симфония охвачена душевной болью о попранном человеческом достоинстве, глубоким сочувствием людям и пониманием того, что исторический прогресс как неравномерно-экспериментальное совершенствование не исключает, к сожалению, попятных движений, порой катастрофических поворотов.
Что это означает в целом, по правде, с точки зрения вечности? Трагически-гротескную разноликость стоп-кадра истории, ее остановленного на краю пропасти мгновения? Безысходность бытийно-небытийного круговорота от хаоса к космосу, от рефлекса к рефлексии в бездну проб и ошибок? Взрывоопасный сплав бестолочи и бестиальности, условий и условности, закон беззакония?
«И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей?».
Или человечество как познавательно-структурирующая сила ориентировано на конструктивно-поступательное развитие; и мужает заодно с поэтом «среди печальных бурь», «есть упоение в бою».
Возможен (более того, необходим) переход из тупиков и капканов истории к открытому горизонту свободы: инициирующему призванию человекобытия, целеустремленной органике самосознания, алгоритму надежды, мере безмерности; к духовно-творческому самопроявлению - самоуправлению личности и общества, оптимальному образу мысли и жизни в целом.
Творчество Пушкина - поэзия свободы. Это явствует и из его самооценки: «свободы сеятель пустынный», «одна свобода мой кумир», «даль свободного романа» (о композиционно-концептуальной независимости «Евгения Онегина от идеологического диктата, его политической неангажированности).
Центрирующим моментом и проективным вектором «Медного всадника» является вопрос, обращенный Пушкиным к России и, по существу, ко всему человечеству:
«Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?».
Речь идет в данном случае не только (и не столько) о пространственно-эмпирических ориентирах, а о всеохватном и разнослойном общественно-историческом развитии. Этот вопрос имеет общемировоззренческое значение. Он касается истоков свободы - не корневой проблемы выбора: пути (направления, цели) движения, своего места в жизни. И - это особенно следует подчеркнуть - морально-этического выбора между добром и злом.
Представление Пушкина о свободе существенно отличается от широко распространенного ее отождествления с субъективистско-волюнтаристическим своеволием, брутальной вольницей, вседозволенностью («что хочу, то и ворочу»). Свобода выражает объективную закономерность развития, ее осознание, освоение человеком, трансформацию внешней необходимости во внутреннюю потребность развития.
Жизнетворческая суть свободы с особой силой выражается у Пушкина в ее единстве с любовью - в широком диапазоне этого понятия: жизнелюбием, человеколюбием, правдолюбием, миролюбием.
«Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой,
Был эхом русского народа».
В другом стихотворении поэт особо выделяет единство личного и общего, семейного очага и эпохальных устоев, традиции и новации.
«Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу -
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века,
По воле Бога самого,
Самостоянье человека,
Залог величия его.
Животворящая святыня.
Земля была б без них мертва,
Как <без оазиса? - Л.К.> пустыня
И как алтарь без божества».
Приоритетность, ведущая роль творчески-созидательного, жизнеутверждающего начала свободы ярко прорисовываются в обосновании поэтом единства воли и покоя. Это многогранные, неоднозначные, различно понимаемые явления. Воля - свойство человеческой психики, ее активная целеустремленность. И может быть, в данной связи - вольность, независимость простора. Покой - это в первую очередь душевное спокойствие, согласие человека с самим собой. И шире - объективная устойчивость в движении вообще, соответствие его компонентов, естественный внутренний порядок, норма, мера. Порознь, вразнобой покой может деформироваться при определенных обстоятельствах в размытую самоуспокоенность и равнодушие. А воля - в бесшабашную вольницу, суетность, бестолочь. Творчески взаимодействуя, дополняя и обогащая друг друга, они преобразуются в полномасштабную, полноценную творческую свободу.
«Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит,
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь, как раз умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля -
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег».
Драматическая тональность этого стихотворения обусловлена реальными обстоятельствами. То был один из труднейших моментов жизни Пушкина. Он жил как в западне, под неусыпным надзором тайной полиции, под жестоким прессом «высочайшей» цензуры, был невыездным (даже в пределах родной страны). Характерно, что свое едва ли не самое трагическое стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума» поэт написал в том же 1833-м году, что и «Медного всадника».
Это направление поиска системно резюмируется в программном стихотворении Пушкина о нерукотворном (духовно-творческом) «Памятнике». Оно тематически перекликается с «Медным всадником» - и там, и тут упоминается памятник, но существенно по-разному. В одном случае - как символ господства, «твердыни власти роковой», а в другом - гимн творчеству, «душа в заветной лире».
Пушкин пишет:
«И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал».
Последние строки относятся в первую очередь к декабристам. Имея в виду в данном случае не политическое направление, а потерпевших поражение воинов свободы, среди которых были, как известно, и близкие друзья поэта. Это актуализирует тему свободы, дополняя ее идеями бесстрашия и милосердия.
«Медный всадник» является своего рода поэмой памяти - живой связью времен, сокровенно взыскующим подсознанием истории, встречей и прощанием, со своим прошлым, выстрадыванием настоящего, предчувствием будущего. Об этом свидетельствует прежде всего характерный подзаголовок пушкинской поэмы: «Петербургская повесть», идейно, психологически конкретизирующий, обобщающий ее содержание.
Пушкинское «…Я помню…» подтверждается исследованием поэтом одной истории - смутного времени, петровских реформ, радищевской эпопеи, пугачевского бунта («Борис Годунов», «Полтава», «Арап Петра Великого», «Путешествие в Арзум» и т.д.).
О животрепещущей памятливости Пушкина свидетельствует и пересечение, смыкание событийных дат («бывают странные сближенья», - говорил Пушкин). Наводнение 1824-го года, описанное в «Медном всаднике», могло восприниматься как роковое предвестие 14-го декабря следующего года. В том же омраченном Петрограде (Петербурге-Петрополе-Некрополе), на той же Сенатской площади, у того же символического монумента. Поэма Пушкина возникла через несколько лет после восстания декабристов и почти накануне десятилетия их разгрома и ссылки. В зачине поэмы сказано, что Петр был «дум высоких полн». То же звучанье слышится в Послании Пушкина декабристам: их «дум высокое стремленье». Понятие «думы» поэт применял и к собственному творчеству. Думы были излюбленным жанром Рылеева. Так назывался сборник его стихов.
В 1826-м году Пушкин был возвращен из ссылки, и состоялась конфиденциальная беседа с Николаем I . Было бы неправильно видеть в этом безоговорочную победу одной стороны и капитуляцию другой. Происходила многосторонняя перегруппировка сил, поиск новых возможностей, точек согласия, примирения. Каждый из участников необычной беседы отстаивал свои особые цели. Царь рассчитывал не только нейтрализовать вольнодумство русского гения, но и привлечь, перетянуть его на свою сторону. Пушкин, находившийся в расцвете творческих сил, стремился к их наиболее полной реализации. Это отвечало и общеевропейской ренессансно-просветительской традиции, придававшей особое значение роли просвещенного советника, гуманистического эксперта властьимущих в интересах развития культуры, народа, общества в целом.
Сложность этой ситуации таила в себе немало ловушек. Принятие на себя Николаем I роли цензора Пушкина многократно усилило зависимость поэта от власти. Пушкин был оскорблен присвоением ему придворного звания камер-юнкера. Надвигалась роковая пасквильно-дуэльная история. Поэт не раз возмущался, пытаясь вырваться из удушавшей его петли. «Ты царь: живи один», - обращается Пушкин прежде всего к себе, подчеркивая этим, что человек должен быть хозяином своего «я». И далее (в стихотворении «Поэту»):
«…Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить сумеешь ты свой
Ты сам доволен ли, взыскательный
художник?
Доволен? Так пускай толпа его
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской радости колеблет твой треножник».
И еще («Из Пиндемонти»):
«Зависеть от властей, зависеть от народа -
Не все ли нам равно?
Для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов,
Если в «Стансах» 1826-го года намечалась некоторая общность, преемственность нового царя с Петром Великим, то в «Медном всаднике», радикально переосмыслившем символику Фальконетовой скульптуры (характерно, что память о живом Петре сфокусирована тут во «Вступлении»), разномасштабность этих персонажей становится все более очевидной. Если в этой поэме Александр I представлен сочувственно, то после того, как на ее публикацию был наложен запрет, нерукотворный «Памятник» вознесся своею «главою непокорной» выше Александрийского столпа.
Это касается так или иначе и заключительной строфы данного стихотворения:
«Веленью Божию, о муза, будь послушна.
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца».
В предельно-«астральном», казалось бы, зачине этой строфы таится, на мой взгляд, полемический подтекст: творческое вдохновение гения подвластно лишь высшему небесному закону, а не имперскому произволу. Едва ли можно сомневаться в том, что связанные с этим переживания, их горечь и воля к преодолению не в последнюю очередь были адресованы в то время «высочайшему» цензору. Уместно предположить, что в беседе с царем поэт горячо ратовал за смягчение участи декабристам. И может быть, услышал хотя бы в самой общей форме упоминание о такой возможности.
Не с этим ли связана завышенная доверительность пушкинских Стансов (дополняющих и комментирующих эту беседу):
«В надежде славы идобра
Гляжу вперед Я без боязни…».
И оптимистический финал послания декабристам:
«Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут, и свобода
Вас встретит радостно у входа,
И братья меч вам отдадут».
Особенно впечатляет в этом контексте заверение о братьях , способных вернуть бывшим узникам меч в широком смысле - не только оружие, но и воинское звание, чин, статус. Ему так хотелось верить этому, споря с собственным скепсисом. Петербургская поэма Пушкина запечатлела и эту незаживающую душевную рану. Художественная самоигральность сочетается тут с еретической светской аскезой - гордым терпением , ренессансная жизнерадостность неотделима от самоотверженности, священной жертвы.
Взволнованно спрашивая окружающий мир: «Куда ты скачешь?», Пушкин не просто интересуется направленностью исторического процесса, но всем своим творчеством подсказывает, намечает желанное ему решение этой проблемы.
Выявляя драматическую насыщенность, освободительно-героические традиции нашей истории, самоотверженную стойкость и творческий потенциал русского народа, подвижническую одухотворенность отечественной культуры.
Образ Петра, представленный знаменитым «Памятником», словно застыл, окаменел от самодовлеющей имперской величавости. Пушкин воскрешает его, раскрепощая - в предельно широком диапазоне - человека, личность работника-мастера, горячо отстаивая и воспевая живую душу России. Человек призван быть мастером в первозданно-эталонном смысле этого слова, включающем единство опыта и разума, науки и морали - цельное знание, мудрость. Наша жизнь должна становиться согласно этой точке отсчета одухотворенным мастерством, искусством человечности, творческим подвигом. К этому взывает русский гений.
«Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид.
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит».
«…Когда я в комнате моей
Пишу, читаю без лампады…».
«…Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо, как Россия.
Да умирится же с тобой
И побежденная стихия».
Свободолюбивый патриотизм пронизывает и обращение к Чаадаеву:
«Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы».
В этом ряду и вершина пушкинской прозы «Капитанская дочка» - апофеоз гражданского мира и отважного великодушия. И стихотворение «Поэту» - объяснение прежде всего с собой, кардиограмма авторской души:
«…Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный».